От медпункта до кабинета Бондаренко надо было пробежать по длинному штабному коридору метров пятьдесят. Когда Нина и Ермолин поравнялись с радиомастерской, из нее выходил Осинин со своими помощниками. Увидев Казакову с санитарной сумкой и взволнованного замполита, Сергей крикнул им вдогонку:
— Что стряслось?!
Ермолин, обернувшись на ходу, лишь махнул рукой. А военврач и не посмотрела в сторону инженера.
— К комбату, что ли… Точно, к нему! — определил начальник радиомастерской, увидев, что Казакова и Ермолин заскочили в кабинет Бондаренко.
— Ждите меня на улице, — сказал Осинин. — Я узнаю, в чем дело…
Бондаренко лежал на койке. Нина достала шприц с камфорой, расстегнула на груди ему гимнастерку. Комбат открыл глаза и прошептал:
— Клешнит… сердце…
— Молчите, вам нельзя говорить, — строго сказала Нина.
Она сделала укол, потом начала прослушивать Бондаренко.
В кабинет заглянул Осинин. Казакова коротко бросила:
— Нельзя!
Тот послушно прикрыл дверь.
— Его нужно в госпиталь. Спазмы сердечной мышцы. Возможно, инфаркт, — вполголоса сказала Нина Ермолину.
Комбат услышал и слабо возразил:
— Н-нет, доктор… М-мне лучше…
— Может, правда не надо? Госпиталь рядом, понадобится срочное вмешательство — успеем принять меры, — предложил Ермолин.
Нина сидела на краешке кровати. Увидев, что подполковник пытается пошевелиться, протестующе положила руку ему на грудь:
— Не двигайтесь. Или вас обязательно придется госпитализировать.
Бондаренко понял, что Казакова в госпиталь отправлять его уже не собирается. Он взял ее ладонь и прижал к губам. Нина не сопротивлялась. Даже тогда, когда приоткрылась дверь и в кабинет опять заглянул Осинин. Инженер пробормотал:
— Значит, обошлось?
— Да, да, — спешно ответил Ермолин с интонацией, как бы говоря: не мешайся!
Осинин на этот раз плотно закрыл за собой дверь кабинета. Через несколько минут с улицы донеслось урчание мотора. Нина поняла, что это уезжает техлетучка. Она не сдвинулась с места. Ее рука покоилась на груди Бондаренко. А комбат засыпал, и его лицо стало спокойным и умиротворенным.
…Он не пролежал и недели. Сначала без возражений глотал таблетки, порошки и соглашался на уколы. Вечерами просил Казакову побыть с ним, рассказать о новостях. Через несколько дней она заметила, что Бондаренко слишком пристально смотрит на нее, когда они остаются вдвоем. Поняв, что вот-вот между ними должно произойти объяснение, она прекратила вечерние осмотры.
Тогда Бондаренко закапризничал, и Нина была снова вынуждена появиться в палате вечером. Комбат накричал на нее, упрекнул в невнимательности к больному. А потом неожиданно признался в любви.
— Нет, это невозможно. Мне другой мил, — сказала Нина, вспомнив Осинина, который теперь перестал даже записки свои присылать и вообще старался не попадаться ей на глаза. Внимательно взглянула на комбата: выдержит ли его больное сердце отказ?
Все обошлось, лицо комбата не дрогнуло…
А утром его не оказалось на месте. Нина нашла Бондаренко в кабинете; подполковник отдавал распоряжения по телефону. Ее увещевания невозмутимо оборвал:
— Сам знаю, здоров или нет… Пилюли фельдшер и сюда принесет.
Нина, не зная, как убедить заупрямившегося Бондаренко, села к столу и написала рапорт, в котором просила перевести ее в другую часть. Демонстративно положила его перед комбатом.
Бондаренко внимательно прочитал и размашисто наложил на листке резолюцию: «Не возражаю»…
Выдержке моей пришел конец: я ему врезал. У стоявших позади него двух летунов от изумления вытянулись физиономии. Мой командир только охнул и неодобрительно покачал головой: «Гарик, Гарик, разве так можно?!» А штурман полка майор Литовкин громко захохотал, выдавливая из себя с придыханием:
— Ну и ну, отродясь такого замысловатого набора слов не слышал. Во-о дает сержант!
— Чему вы радуетесь, товарищ майор? — с возмущением сказал он Литовкину. — Сержант оскорбил офицера, ведущего группы, а вы…
— Полно, лейтенант, мы в куртках, он не видит знаков различия, — попытался его успокоить Литовкин. — Хотя, конечно, это непорядок… Вы что такое себе позволяете! В общем, так. я сам лично проверю вашу квалификацию, сержант, заодно и вашу шарманку, — он показал на «Редут». — Я был о ней высокого мнения. Но если то, что говорят пилоты, правда, в чем я на сто процентов уверен, — пеняйте на себя!..
— А если я прав, тогда как? — спросил я, подрагивая от холода (им-то хорошо, «меховушки» натянули, а тут выскочил из аппаратной в одной гимнастерочке!).
— Тогда он извинится, — дружески хлопнул Литовкин по плечу ведущего группы истребителей, которая «облетывала» «Редут». — Явитесь на КП для получения условий полетного задания через сорок минут. Ясно?
