Забирался в квартиры Виктор не ко всякому. Высматривал «паразитов», «недорезанных буржуев», как выражался он, называя состоятельных людей, ставших его жертвами. Бычков пытался разуверить его, объясняя, что нет и не может быть у нас теперь буржуев, но тот упорствовал. Эта «классовая» ненависть уживалась в нем с довольно распространенной тогда в преступном мире романтикой и даже с сентиментальностью. Был случай, когда Виктор, спускаясь днем по лестнице, увидел приотворенную дверь в квартиру, зашел — чем черт не шутит?.. Никого. Смотрит, в комнате малыш играет в кроватке, на столе — наган; повертел головой, увидел на гвозде милицейские шинель и фуражку. Присвистнул от удивления. Надо уносить ноги. Вытащил из кармана яблоко, сунул малышу и — смотался. Потом выяснилось: жил там сотрудник седьмого отделения милиции. Вышел купить хлеба в булочную. Жена была на работе. Вернулся, заметил яблоко у сына, поразился: «Откуда у тебя яблоко?» — «Дядя дал». — «Какой дядя?» Но что мог сказать трехгодовалый малыш? Милиционер оглядел комнату. Все цело, и наган на месте! Отлегло…
Другой раз залез по ошибке не в ту квартиру, которая была заранее намечена, а этажом ниже. Комнаты обставлены бедно, взять нечего. Собираясь уходить, заметил на столе записку. Прочел. Из нее было видно, что дочь ушла на рынок продавать пальто и купить на вырученные деньги лекарство матери. Расчувствовался. Положил на стол деньги, несколько сотен, все, что оказалось в кармане, приписал: «Здесь был вор, деньги используйте как знаете». И ушел, довольный собой.
После разговора с Виктором Бычков написал сопроводительное письмо, в котором дал свою характеристику заключенному — отметил его способности слесаря, заслуживающие внимания человеческие качества и просил особо присмотреться к нему. Работал Виктор на Беломорско-Балтийском канале. Работал отлично. При освобождении ему вручили грамоту и сняли судимости.
Он появился у Виктора Павловича чуть ли не на следующий день, сияющий, гордый от сознания, что входит к нему в кабинет один, открыто, свободно, без сопровождения конвойного. Бычков тоже обрадовался его появлению.
Поговорили, рассмотрели грамоту, потом Бычков, не ожидая, пока Виктор начнет рисовать свое будущее, спросил, что думает теперь делать.
— Отдохну недельку, а там надо устраиваться на работу, — ответил он и выразительно посмотрел на Бычкова.
— Это хорошо. Помогу, как говорил тогда, но на твоем месте стал бы сразу устраиваться. Зачем тянуть? Отдых, он… — Бычков повертел неопределенно руками. — В общем, всяко может обернуться.
— Нет, не бойтесь, Виктор Павлович, не обернется… А отдохнуть надо, мы там вкалывали знаете как? Сверхурочные, часто без выходных.
— Ну, смотри, тебе виднее, не мальчик. Деньги-то есть на первое время?
— Есть, — похлопал самодовольно по карману Виктор. — Честно заработанные… Я к вам скоро приду…
«Взялся наконец парень за ум», — с удовлетворением подумал Бычков. За неделю он переговорил с кем нужно. Обещали прописать. Подготовил приличное место на заводе.
Но Виктор не пришел. Ни через неделю, ни через месяц… Бычкову не требовалось объяснения, что с ним случилось, все было ясно и так.
А еще через какой-нибудь месяц или полтора Виктор снова очутился в кабинете Бычкова, но на сей раз не как гость. Неприятной была встреча для обоих.
— Наотдыхался? — спросил его колко Бычков. — Молодец! Вот и поручайся за тебя головой. Мигом слетит. Не думал я…
— Так уж получилось, Виктор Павлович. Встретил Шурика, «Короля», вы его знаете…
— Я тебе не Виктор Павлович, а гражданин начальник, — оборвал его Бычков и передразнил: — «Встретил Шурика»… Не мужик ты, а баба, тряпка, слякоть, воли никакой… Сегодня одно, завтра другое, только помани, — вздохнул, подписал бумаги. — Ну, делать нечего. Получишь, что заслужил. Пеняй на себя.
Больно вытравливать из сердца веру в человека. Долго саднит оно. Выходит, ошибся в оценке, недоучел чего-то. Чего же?..
Объявился Виктор в самом начале войны, в сентябре. Бычков не смог встретиться с ним, не до встреч было, но прослышал о нем. И вот каким образом.