— Тогда в милиции были такие должности: помощник оперуполномоченного, или, как обычно говорят, пом. опера, опер и старший опер. Затем сыщик и старший сыщик. Послали меня старшим сыщиком в сороковое отделение, чтобы зарплата повыше была: пожалели, наверное, — даже на этой должности я почти в три раза терял по сравнению с заводом. А я думаю: ну какой я сыщик? Да еще старший. Я же представления не имею, откуда и что начинается. Школы нет… От старшего отказался, наотрез. Черт с ними, с деньгами, главное — дело. Ладно, сказали, тогда иди сыщиком в отдел, там тебе помогут. Пошел. Направили меня в карманную группу, то есть на борьбу с карманными ворами. Первым моим учителем был лейтенант Масарский. Стал у него набираться ума-разума. За несколько месяцев освоил эту науку. Стал я старшим группы, через год присвоили младшего лейтенанта, и дальше все пошло само собой.
Семнадцать лет воевал с карманниками Соколов. Знал их всех как облупленных — по именам, кличкам, изучал их приемы, повадки, привычки, даже личную жизнь. Они его тоже знали, боялись, но уважали. Уважали за то, что не кричал на них, не унижал, не ругал. Постепенно измельчало это племя, повывелись карманники. Рука Соколова чувствовалась. Разумеется, не одного Соколова. Он работал с товарищами, коллегами и всегда ощущал рядом их дружеское плечо. И еще Соколов понимал, что одна милиция, как бы она прекрасно ни работала, не справилась бы со своими делами, если бы ей не помогали люди, жители города — общественность. Соколов находил добровольных помощников на заводах, в институтах, сплачивал группы дружинников. Во Фрунзенском универмаге у него работала дружина, в которую Соколов вовлек даже директора.
Перевелись карманники, началась борьба с угонщиками автомашин. Опять Соколову пришлось браться за новое для себя дело. Собственно говоря, не совсем новое — система та же, но все-таки со своими тонкостями.
Но теперь все это уже позади. Дела у Соколова идут хорошо. Раскрываемость преступлений в районе, связанных с автотранспортом, лучше, чем у других. Выходит, труды не пропадают напрасно. Теперь работать намного проще, потому что человек, прожив большую и нелегкую жизнь, непременно натыкается по пути на разного рода препятствия и преодолевает их, правильно или ошибочно, но преодолевает. Соколов осилил эту жизненную полосу препятствий. На ошибках учился, то, что делал правильно, учитывал. Результаты того и другого откладывались в копилку мудрости, называемую обычно опытом. Теперь есть что оставить после себя, передать тем, кто придет на смену.
Размышляя о Соколове, его жизни, я невольно думал о моем хорошем и давнем знакомом Викторе Павловиче Бычкове, тоже кадровом работнике милиции, полковнике, который вышел в отставку лет десять — пятнадцать назад. Я познакомился с ним, когда он еще служил. Занимал он тогда пост заместителя начальника уголовного розыска Ленинграда. Мы часто беседовали — о милиции, преступности и преступниках, и просто так, обо всем. И сейчас нет-нет да и заеду к нему справиться о здоровье, посидеть вечерок, поговорить, послушать что-нибудь из прошлого: здоровье у Виктора Павловича неважное, а память отменная, как у молодого. Помнит он много интересного.
Так вот, сравнивая две жизни, жизни людей разных поколений, я увидел в них немало сходного. Подобно Соколову, Виктор Павлович ушел с завода, нынешнего Адмиралтейского, на работу в милицию по призыву партии (правда, тогда, в конце двадцатых годов, вопрос ставился круче: надо — и точка, возражений быть на могло!), хотя любил математику, имел недюжинные способности к этому предмету и рассчитывал пойти учиться. Во время войны в блокированном Ленинграде командовал комсомольским полком… Что ж, ничего удивительного тут нет: рабочий бережет свою рабоче-крестьянскую власть. А в войну кто из мужчин не был готов биться с врагом? Но я подметил еще нечто общее у обоих: человечность, доступность, внутреннюю доброту, душевную щедрость по отношению к окружающим людям, как к товарищам, так и к своим подопечным. Полно, скажет кто-нибудь из читателей, да возможно ли сохранить эти качества при работе, которая немыслима без борьбы с преступностью, этим воплощением зла, грубости и насилия?
Помню, в одном из наших разговоров Бычков заметил как бы между прочим: «Я всегда старался видеть перед собой не преступника, а человека, и понять его. Прежде всего понять. Поняв его, можно, как мне кажется, легче отыскать ключи и к раскрытию преступления, и к улучшению человека, каким бы он ни предстал перед нами».