— Редко кто умел так говорить с народом, как он, — вспоминает Петр Яковлевич, который не раз видел его, слышал пламенные кировские выступления на собраниях партактива в Таврическом дворце. — Каждый доклад Кирова, каждое его слово давало нам, молодым, огромную зарядку. Очень часто бывал Сергей Миронович на заводах, беседовал с рабочими…
Мой собеседник помолчал с минуту, потирая большие сильные руки, чуть припухшие в суставах, и снова заговорил:
— Помню, одно время часть наших василеостровских предприятий, осваивая новую продукцию, не выполняла план. Трудное, напряженное сложилось положение. Тогда Сергей Миронович предложил созвать собрание рабочих ведущих профессий. Проходило оно в актовом зале училища имени Фрунзе. Я присутствовал там. Сколько уж прошло времени, а помнится все так, словно это было вчера. Выступил Киров. Доходчиво и просто рассказал Сергей Миронович о значении выпуска новых станков и машин, о роли Ленинграда как главной механической мастерской страны. Потом внимательно выслушал рабочих, их требования, советы и предложения. В результате были приняты нужные меры и работа предприятий заметно улучшилась, план стал выполняться…
Неожиданно лицо Миронова осветилось мягкой улыбкой:
— А уж как умел Киров высмеять нерадивых руководителей! Однажды Сергей Миронович говорил о работе городской промкооперации. Захожу, говорит, я как-то в музыкальный магазин и даже глаза зажмурил — так здесь все блестит и сияет. Наверное, думаю, хорошо освоили наши работники это дело. Наверное, лучше наших музыкальных инструментов и не сыщешь. Даже радостно мне стало. Подошел я к прилавку, попросил показать флейту, спросил, сколько стоит. Мне назвали такую цену, от которой у меня сразу испортилось настроение. Два месяца надо работать квалифицированному рабочему, чтобы купить эту флейту. Ну, думаю, раз дорогая, зато уж наверно хорошая. Попробовал, а она не играет. Блестит и не играет. — Петр Яковлевич негромко рассмеялся. — После этого собрания духовые инструменты промкооперации стали одинаково хорошо блестеть и играть… — С этими словами он достал из стола папку с документами и показал выданный ему мандат делегата Третьей Ленинградской областной конференции ВКП(б), подписанный лично Кировым. — Вот, посмотрите. Самая дорогая для меня память. Храню уже сорок пять лет…
— А когда и каким образом вы попали в Казахстан? — спросил я, после того как мандат был бережно спрятан в папку.
Миронов ответил не задумываясь:
— Зимой тридцать третьего года меня пригласили в Смольный, в обком партии, и сказали, что по мобилизации Центрального Комитета я направляюсь на работу в Казахстан. А в Москве, в ЦК, уточнили адрес и назначение: первый заместитель начальника политотдела Ново-Шульбинской МТС в Восточно-Казахстанской области…
День за днем стучали вагонные колеса, а поезд увозил Петра все дальше и дальше от дома. Никогда еще не приводилось ему ехать в такую даль. Времени было предостаточно, чтобы как-то осмыслить тот крутой поворот, который произошел в его судьбе, и настроить себя на новый лад. Нет, Петр не испытывал никакой растерянности или смятения: раз надо ехать, значит, надо. Ему, как и другим восемнадцати молодым коммунистам из Ленинграда, оказали доверие, стало быть, он должен его оправдать.
На стоянках, вносивших оживление в однообразие долгой дорожной жизни, пассажиры, зажав в кулаке потные рублевки, гремя чайниками, кидались в толчею вокзальных буфетов, к кранам с кипятком. Петр старался заодно купить по возможности свежую газету. Вечерами, когда в вагоне зажигался тусклый желтый свет, он лежал на полке и под стук колес раздумывал о том, как справится с работой на новом месте. Он знал, какая роль отводится машинно-тракторным станциям в колхозном строительстве, но одно дело знать про это из газет и докладов и совсем другое самому участвовать в социалистическом переустройстве деревни. Как все это будет?
К исходу десятых суток поезд прибыл в Семипалатинск.
До места назначения оставалось еще больше ста верст по голой степи на лошадях.
Село Ново-Шульба лежало в степи широко, открыто, вразброс, с выселками и заимками. Жили тут в саманных хатах-мазанках, крытых соломой или дерном, с земляными полами. Печи топили кизяком. Электричества не было и в помине, по вечерам чадили коптилками, изредка, как на праздник, зажигали керосиновые лампы, а чаще всего, по стародавнему крестьянскому обычаю, ложились с закатом, вставали с рассветом.
Среди хат торчала пустующая церквуха. Не было здесь ни больницы, ни медпункта. Больных врачевал местный лекарь, бывший солдат-санитар царской армии. До Шемонаихи, райцентра, было полсотни верст степным проселком.