…Позже, у себя дома, разбирая подробную запись нашей первой беседы, я невольно думал о том, легко ли человеку рассказать свою жизнь, которая для него самого лежит как на ладони, а для постороннего скрыта за семью замками. Где найти, подобрать ключи к этим замкам, чтобы все прожитое и пережитое раскрылось чужому взгляду широко, обозримо, как из распахнутого окна? Какой живой водою окропить обрывочность воспоминаний, чтобы срастить их в единую память о прошлом, которое некогда было будущим, а ныне вошло в плоть и кровь настоящего? И какие найти слова, чтобы бесстрастная хронология дат и событий зазвучала не чьей-нибудь, но только твоей собственной повестью временных лет, неповторимой, как неповторимы сами люди, и значимой, как само время?
На мой первый вопрос Миронов ответил скупо:
— В Казахстан направила партия. Поехал на два года, а прожил там двадцать девять лет.
Мне показалось вначале, что скупость его слов объясняется свойством его натуры, но потом я понял, что лаконизм их идет не от привычки быть немногословным, а скорей от желания сразу же, именно с первых слов, обозначить то, что он считает для себя самым главным в своей жизни и без чего вся его долгая жизнь лишилась бы внутренней опоры, стержня. В этом смысле Миронов выразился предельно четко и точно.
Во время нашей беседы из соседней комнаты то и дело доносился детский голосок, звавший бабушку. Зоя Иосифовна поминутно отлучалась. Возвращаясь от внучки, снова присаживалась на краешек тахты и внимательно, я бы сказал, пристрастно слушала все, что рассказывал муж, уточняла его, добавляла что-то от себя. Реплики ее были всегда уместны, конкретны.
— Она больше помнит, лучше рассказывает, — признался Петр Яковлевич. — Журналистка по профессии, газетчица. И в партии скоро уж полвека.
— Да, все вместе прошли, вместе пережили, — кивнула она. — И четверых детей вырастили…
— Может, начать просто с биографии? — предложил я Миронову, когда Зоя Иосифовна снова вышла из комнаты.
— Что ж, это будет проще, — согласился он и замолк, собираясь с мыслями. — Родился в Петербурге, учился в Петрограде, работал в Ленинграде…
У Мироновых, живших в Петербурге на Песках, не принято было нежиться да бить баклуши. Семья была немалая — десять ртов, на жалованье отца, служившего по почтовому ведомству, жилось нелегко, мать из сил выбивалась, чтобы накормить, одеть, обстирать детей, и вслед за старшими Петру с мальчишеских лет пришлось работать.
Ему еще не исполнилось тринадцати лет, когда в 1918 году из голодного, холодного прифронтового Петрограда его увезли в Тульскую губернию, где он летом за гроши пас чужую скотину, а зимою — благо знал грамоту — сидел переписчиком в суде, корпел над бумагами, перебеливая прошения и жалобы.
Вернувшись домой, в Петроград, два года ходил в учениках у парикмахера. Но не лежала душа паренька к цирюльному занятию, хотелось мужского дела, манила рабочая профессия, звали заводские гудки трудового Питера, и он постучался в двери фабзавуча на Балтийском судостроительном. Отучившись положенный срок, освоил непростое, равное столярному ремесло модельщика и остался на том же заводе.
По утрам, как заправский мастеровой, шел к заводской проходной в толпе рабочих. В гулких цехах и доках, в лязге железа и клепальном грохоте, у жарких вагранок Петр, подручный модельщика, трудясь наравне со старшими, учась у них, видел, как рабочие-балтийцы трудом своим продолжали дело революции, потому что каждое спущенное со стапелей судно служит этому делу, укрепляя и утверждая его. С сознанием того, что и он, вступивший в рабочий класс, в свои семнадцать лет может и должен служить пролетарскому красному знамени, Петр явился к заводским комсомольцам и сказал:
— Хочу быть с вами.
Время для него теперь как бы и выросло, и сжалось. Перестало хватать дня. Собрания, речи, митинги, жаркие, до хрипоты, споры, субботники, комсомольские поручения — и все это не за счет работы в модельном цеху, а сверх нее, помимо. Да и с самого Миронова-модельщика пошел особый спрос, как с комсомольца: назвался груздем — полезай в кузов, держи марку, подавай пример другим, еще несознательным, незрелым. И Петр старался вовсю — и в цеху, и после смены, чувствуя, как его захватывает, поглощает эта будоражащая атмосфера. Такие же, как он сам, парни и девушки стали его товарищами не только по заводу, они сделались соратниками, присягнувшими на верность Ленину, и теперь все, что касалось цеха, смены, завода, всей страны и мировой революции, касалось лично Петра Миронова — так он понимал свою новую участь, и ему уже не верилось, что полгода-год назад он мог жить как-то иначе.
А в двадцать четвертом году на всю страну, на весь рабочий мир обрушилось страшное горе.
Умер Владимир Ильич Ленин.
В лютый январский день над Питером заревели фабричные гудки, остановились станки и трансмиссии, затихло движение на улицах. Замерли, обнажив головы, прохожие.
Девятнадцатилетний рабочий парень Петр Миронов пришел в цеховую партячейку, положил на стол заявление: «Прошу принять меня в партию большевиков».