— Дедушка, а какие розы мы с папой вырастили! Я тебе подарю. Достань, пожалуйста, цаску с водой, я поставлю, чтоб не увяли…
— Спасибо. Но только не «цаску», а чашку. Скажи: чаш-ку.
— Цас… Нет, я лучше скажу «стакан», дедушка.
— А мне на день рожденья знаешь что купят? Этого еще никто не знает и пока секрет: пианино! Я тогда устрою тебе концерт. Сыграю «Времена года» Чайковского. Ты любишь Чайковского, дедушка?
Дедушка больше всего любит своих неугомонных внучек. Все они учатся в музыкальных школах, все рады, навещая дедушку, рассказать о своих успехах… И наперебой зовут в гости к себе.
И все же, хотя разметчик Павел Федорович Писарев уже четырежды дедушка, он с трудом привыкает к этому знанию.
Мы сидим с ним и его женой Юлией Михайловной в их новой квартире на улице Руставели, что на Выборгской стороне. Я всматриваюсь в старые семейные фотографии, газетные вырезки, давно успевшие пожелтеть, в целые вороха бережно хранимых заметок.
Писарев и сам давно не заглядывал в свои «бумаги», теперь он надевает роговые очки, всматривается в них, словно видит впервые. И смеется. Когда смеется, его глубоко сидящие глаза, обычно очень внимательные, даже строгие под резким разлетом бровей, принимают вдруг озорное выражение. Темная копна волос, откинутая назад над высоким лбом, делает его сразу очень похожим на того, каким он запечатлен на старой пожелтевшей фотографии, которая когда-то, еще в тридцатые годы, висела в цехе на Красной доске рядом с фотографиями других ударников первой пятилетки.
— Видите, какие были звания. Ударник первой пятилетки, бригадир комсомольско-молодежной, лучший молодой стахановец, отличник боевой и политической подготовки. А вот еще — это уже после войны: лучший разметчик Ленинграда, депутат Выборгского райсовета, депутат Ленинградского Совета, член партбюро. И еще: первый ударник коммунистического труда, ударник всех довоенных и всех послевоенных пятилеток, в том числе, кстати, и нынешней, десятой… А тут на́ тебе — новое звание; дед, дедушка. Странно даже как-то. Вроде бы всю жизнь привык считать себя молодым, столько лет в цехе… Пашей звали дружки. Помню, давал жизни, когда за нападающего играл в заводской футбольной команде. Летишь к воротам, только ветер в ушах — ж-жих, ж-жих, и слышишь: «Давай, Паша, жми!» Попробуй теперь расскажи внучкам об этом — разве поверят? Уставят на меня свои хитрые мордочки и подумают: ну и заливает дедушка!..
Павел Федорович вздыхает, словно заранее обижаясь на возможную недоверчивость внучек, и опять достает какую-то старую, выцветшую любительскую фотографию. Я не сразу могу понять, что изображено на ней. И это явно доставляет Павлу Федоровичу удовольствие.
— Не догадываетесь, конечно? Нет? А между прочим, это из спектакля «На дне». Почти МХАТ… Наши заводские комсомольцы ставили. И я играл. Ну, не главную роль. Играл Татарина. А главная роль была по части декораций. Сами рисовали, сами мастерили — нас на все хватало, А вообще, на что только не хватало! Даже на стихи. Не шибко складно, но в точку. Вроде «В ответ на вражеские провокации даешь заем индустриализации». И всегда жили, что называется, на ходу. Надо в деревню агитировать за колхоз — поехали! Выступить перед пограничниками — отправились на границу. На субботник какой — только скажи. Или на диспут в клуб, — тогда были в моде антирелигиозные диспуты, народу набьется… И в каждом энергии было на тысячу киловатт! Только давай дело похлеще, чтобы скорее выполнить, перевыполнить промфинплан, утереть нос всяким там заграницам, одним словом, «догнать и перегнать»… Тогда, в первую пятилетку, кипучестью подзарядились мы на много лет вперед, хватило и до нынешней. Азартные начинались годки. Накопилось чего и сыновьям передать. И внукам, так сказать, в неделимое наследство. Я тут что имею в виду? Самое простое, а по сути самое главное — честь своей рабочей фамилии. Как говаривал отец: чтоб ветви были не хуже корней. Чтоб эстафета, как говорится, продолжалась…
Павел Федорович рассказывает мне с нежностью о «главном корне Писаревых» — о своем отце Федоре Писареве, потомственном и искусном стеклодуве, старом коммунисте, участнике гражданской войны, который и в преклонные свои годы не оставлял рабочего поста, трудился на «Большевике».
«Рабочий человек, Паша, — всему начало, всему фундамент, всему и венец, — вспомнил Писарев отцовские наставления. — Держись, сынок, рабочей линии, тем более, для нее самое время настало».