А борьба — она ведется в общегосударственных масштабах — с загрязнением атмосферы, почвы, водоемов, контроль за качеством пищевых продуктов, а также за изделиями других отраслей промышленности, с которыми соприкасается население, борьба с курением и т. д.
Мы все, подозреваю, знаем об этом очень немного. Да и кто по доброй воле, не чувствуя к тому никакого побудительного мотива и не будучи профессионально связан с медициной, станет искать новые сведения о достижениях онкологии? Разве до того, как судьба свела с Николаем Павловичем Напалковым, знал я о тех поистине гигантских усилиях, которые прилагаются во всем мире и в нашей стране для борьбы с раком? О том, во сколько обходятся эти поиски? Или о том, что зачастую мы, сами того не замечая и не желая замечать, готовим свои собственные несчастья? И тут я снова сошлюсь на Напалкова. Он сказал, что у человека, который изо дня в день выкуривает свою пачку сигарет, столько же шансов уберечься от рака легких — одного из самых трудноизлечимых на сегодняшний день заболеваний, — сколько их у человека, который в час «пик» стал бы переходить Невский с завязанными глазами, надеясь не попасть под колеса автомобиля; заядлые курильщики заболевают раком легких чуть ли не в сорок раз чаще тех, кто не курит.
Производит ли это впечатление?
Должно, казалось бы, производить, не может не производить…
Труднее всего в этой ситуации приходится врачу.
Впрочем, ему всегда трудно, труднее, чем всем. Потому что мы пользуемся и распоряжаемся своим здоровьем так, словно всем нам суждено бессмертие; а он, врач, зная истинное положение вещей, взывает к нашей осторожности или к нашему разуму, но тщетно, ибо, пока мы здоровы, мы сами с усами и все знаем получше его. Да, мы не помним о враче и не слушаем его, когда нам хорошо, и к нему же, как к последней надежде, обращаемся, когда нам плохо. А он всегда ждет, он всегда готов к моменту, когда придет его очередь вступить в борьбу за человеческую жизнь во всеоружии человеческого и профессионального умения, во всеоружии терпения и доброты. Для того чтобы и нужный час все знать и все уметь, он должен кроме исполнения своих непосредственных обязанностей каждый день обогащать свой опыт и свои знания — ведь он врачует людей.
Это к нему обращен наш взгляд, когда мы больны, обращен с надеждой, а он должен, обязан эту надежду нам дать, дать нам веру, для чего нужно верить и самому, верить и поддерживать веру в пациенте, и в родственниках пациента, и в своих помощниках. А ведь врач — такой же человек, как и вы, и я, как все остальные люди.
Но, оказавшись у постели больного или один на один с его близкими, он ни на что не имеет права — ни на усталость, ни на домашние неурядицы, — он должен забыть обо всем.
Это великая человеческая профессия, и можно лишь позавидовать тому, кто к ней причастен.
Я снова хочу его увидеть, встретиться с ним, я звоню ему. Он еще не вернулся. Он уже уехал. Он на работе, на конференции, на защите. Тогда я стараюсь понять, кто же он и в чем есть то главное, что привлекает в нем, и я думаю, пока не начинаю понимать — в чем.
Это — ответственность. Ответственность перед страной, перед самим собой, перед прошлым, настоящим и будущим.
И снова, и снова я звоню ему, но его снова и снова нет — работа, работа, депутатские дела, защиты, лекции.
Но мы встретимся, я знаю. У нас еще будет и время, и повод. Ведь для своих лет Напалков так еще молод.
Он всего лишь в середине пути…
Есть капитаны и капитаны, и среди них встречаются превосходные капитаны, я это знаю.
Едва мы, обрадованные встречей, дружески потискали друг друга, зазвонил телефон. Ершов послушал короткий доклад вахтенного, вздохнул и обреченно сказал в трубку:
— Проведите.
— Третий лишний? — спросил я, готовясь немедленно покинуть каюту. Перед отходом судна береговое начальство идет на борт косяком.
Ершов жестом удержал меня и пояснил:
— Корреспондент. Это недолго…
Я не сдержал улыбки. Не раз был свидетелем: интервью для Виктора Ивановича — горше редьки. И я устроился в углу дивана с безразличной миной стороннего наблюдателя.
Бородатый парень в охотничьих сапогах на собачьем меху с ходу подсел к письменному столу, распахнул блокнот-альбом и деловито разрядил в первого помощника капитана теплохода «Магнитогорск» обойму стандартных вопросов. В первую очередь по корабельным данным: длина, ширина, общая грузоподъемность, сколько берет контейнеров. Записывая, он повторял ответы вслух:
— Двести шесть метров, тридцать один, двадцать две тысячи шестьсот… Округленно — двадцать две тысячи семьсот тонн. Общая грузоподъемность… А, ну да — дедвейт…