Покончив с техническими данными, бородач в охотничьих сапогах затребовал «какой-нибудь героический случай». В свое время и мне невтерпеж было выпытать «героическое». Ершов, тогда первый помощник капитана «Ватутино», поморщившись, будто я ему на мозоль наступил, отрезал: «Самое большое геройство, когда рейс выполнен без геройства». Он и сейчас повторил запомнившиеся мне слова, а корреспондент, как и я когда-то, продолжал допытываться. Я не слушал, старался не слушать, но ждал еще одного традиционного вопроса. Ждал, как на него сегодня ответит Ершов. Мы ведь почти десять лет не виделись…
— Виктор Иванович, несколько слов о морской романтике, о настоящих мужчинах!
Ершов терпеть не может высокопарных слов, и я знаю, как трудно разглагольствовать о морской романтике перед отходом в многомесячный рейс.
— Надо сидеть дома, — сказал под настроение Ершов. — Детей воспитывать, внуков нянчить, а не болтаться половину жизни в море.
И это не впервые слышу, правда, без «внуков нянчить». Значит, дедом стал. А выглядит по-прежнему молодо, подтянут, даже седина не старит.
— Но настоящие мужчины…
— Настоящие мужчины, — твердо прервал Ершов, — везде настоящие: в море, на земле, в небе. Нас, моряков, профессия держит в море.
Последняя фраза, по-моему, не совсем точна. Не только профессия. И — призвание. Виктор Иванович Ершов пятнадцать лет плавал механиком, затем, окончив курсы, стал первым помощником капитана. Так или иначе, но призванию, своему не изменил. Нет, не только профессия — душа приковала его к морю.
— Да, — уже уходя, спохватился корреспондент, — а вы давно бороздите мировой океан?
— Работаю в море двадцать седьмой год, — сухо, подчеркнув голосом «работаю», сказал Ершов.
Наконец мы остались вдвоем. Можно поговорить, повспоминать. Для меня ведь теплоход «Ватутино», на котором я плавал вместе с Виктором Ивановичем, не просто пароход. П е р в ы й пароход.
Первое судно, как первая любовь, не забывается. Даже на пятом, седьмом обязательно вспоминается первое: «Вот у нас на таком-то…» До «Ватутино» четвертый штурман ходил на «Пскове» и рассказывал о нем по всякому поводу и без. Сначала он вспоминал как бы мысленно: расплывался в блаженной улыбке, мотал головой, хмыкал. Лишь потом, заинтриговав слушателей, произносил сакраментальную фразу-запев: «У нас на «Пскове»…» Из устных мемуаров следовало, что «Псков» — самый лучший пароход! Правда, четвертый вскользь признавался: «Псков» уже старый, даже устаревший пароход, времен войны, однако…
Надо же такому случиться, когда мы вернулись в Ленинград, наш «Ватутино» ошвартовали в затылок «Пскову». И все мы увидели «самый лучший пароход».
— Гена! — заорал во всю глотку третий штурман. — Иди, твой скобарь стоит!
Боже, какой он был черный, задымленный, старое ржавое корыто. А мы — красавчики! Чистенькие, свежеокрашенные. У нас и «петушки» все разрисованы: краники, скобочки, концевые выключатели и ограничители палубных механизмов — все светится красным суриком, все ласкает взор. Банкетки и планшири на капитанском мостике отциклевал и залачил сам капитан, наш Сан Саныч. У нас на «Ватутино»…
Да, пароход этот для меня, как «Псков» для бывшего четвертого, — первый. Я летел к своему «Ватутино» через всю страну, от Балтики до Тихого океана. Буквально и образно летел: на крыльях Аэрофлота и ошалевший от предвкушения счастья.
…Портовый катер «Юрий Крымов» отвалил от причальной стенки.
По глубокой зеленой воде плавали осколки льдин. На них, как на плотиках, отдыхали чайки. Теплоход «Ватутино» стоял на дальнем рейде, но я узнал его издали, сразу выделил из десятков других судов, хотя до этого не видел даже на картинке. Узнал и, откровенно признаться, разочаровался. Ничего похожего на прекрасный лайнер в иллюстрированном буклете! Этакий серо-буро-малиновый дредноут. Облупленные до грунта и ржавчины высокие борта, темные пятна на белой эмали надстройки, нагромождение грузовых стрел и мачт, зимняя наледь на якорь-цепях, кузнечный дым над кургузой трубой, тусклые, заляпанные солеными брызгами иллюминаторы. А мне ведь жить за одним из этих окошек три с половиной месяца…
«Юрий Крымов» прижался черными кранцами из потертых автомобильных покрышек к борту теплохода, и я полез по шаткому, раскачивающемуся трапу. Матрос в темно-синем ватнике сбежал навстречу и подхватил мой чемоданище, набитый морской литературой, научно-популярной и служебно-учебной. Слабо и вежливо отнекиваясь, я поспешно и с облегчением отдал эту свою красную наковальню с латунными замочками. Вступив на палубу, поздоровался и, как меня научили бывалые люди, спросил с хрипотцой в голосе: «Капитан на борту?»