Вместо кармана там зияла огромная дыра. Ее было плохо видно, но девочки наклонились и почти вплотную рассмотрели ее. Оказалось, что Лёнька оторвал свой карман, чтобы завернуть в него трофей, и спрятал его под слой соломы перед самой высадкой на станции, где их постригли и продезинфицировали. Он как чувствовал, что одежду отберут и снова обыщут. Во время обмена одежды после ее прожарки он без труда отыскал именно свои штанишки, так как оставил надежную примету – оторванный изнутри левый карман.
Девчонки виновато опустили глаза. Им, кажется, даже стало стыдно за похищение Лёнькиной вещицы, доставшейся ему таким трудом. Смущенная Галина придвинулась к нему еще ближе, присев совсем рядом, и протянула сверток:
– Не обижайся, Лёнь. Держи.
– Угу. – Он принял тряпку и развернул. Даже в мутном сумраке вагона стальной бок инструмента загадочно и маняще сверкнул. Галя и Настя, открыв рот, во все глаза смотрели на губную гармонику.
– Лёнь, а Лёнь? Можно в нее подудеть? – прошептала Настя.
– Подудеть? Конечно, можно, но только ты сейчас всех перебудишь. Давай потом. Я тебе обещаю, что дам поиграть. И вообще… – он на мгновение задумался, – хочешь, я тебе дам ее на всю ночь у себя подержать? На, держи! До завтра, до утра только.
Восторженная и благодарная Настя прижала к себе гармонику и бережно завернула в кусок Лёнькиных штанов. Они обнялась с Галей и, что-то тихо шепча друг другу, укрылись в своем углу рядом со спящей мамкой. А Лёнька повздыхал, поворочался, прислушиваясь, не крадется ли кто еще к нему, прижался спиной к спящей матери и осторожно достал из потайного кармашка, проделанного в поясе брюк, свой медальончик. Он не видел образа, но пальчиками чувствовал каждый изгиб и выпуклость на барельефе Богородицы с Младенцем. Во время помывки и прожарки одежды ему пришлось в который раз пускаться на хитрость и прятать вещицу за щекой во рту. Он держал ее за крепко стиснутыми зубами и боялся только одного – что заставят открыть рот для осмотра и в этой ситуации придется его глотать. Другого варианта он не придумал. Но все обошлось и идти на такие экстренные меры не пришлось. После получения обратно одежды он вновь затолкал подарок ссыльной женщины в специально проделанную дырочку.
Лёньку никто и никогда не учил молиться, напротив, про это постоянно твердили в школе как про нечто совершенно запретное и недопустимое. Он не знал ни одной молитвы и просто не понимал, как надо и можно просить Кого-то Невидимого и Неведомого о чем-то конкретном. В деревне были старики и старухи, которые каждое воскресенье ни свет ни заря отправлялись в дальнее село, где чудом сохранилась церковь. Возвращались они оттуда только после обеда, но почему-то, счастливыми, а не усталыми, и со светлыми добрыми лицами. Сам Лёнька только два раза был в церкви в районном городишке, куда ездил в воскресенье с матерью на базар. Да и то украдкой. Заглянул, испугался и сбежал, чтобы в следующий раз так же прошмыгнуть внутрь, постоять, затаив дыхание, в торжественном полумраке сладкого ладанового дыма, и удрать от странного и непонятного ему чувства, от которого хотелось взлететь ввысь и никогда не касаться земли. И в этом тоже была какая-то странная несуразность: он с мамкой тогда в воскресный день ехал на рынок, а старики шли – в храм Божий.
Но одно знал он точно и очень твердо и никому никогда не рассказывал, что его крестили в раннем детстве, практически сразу после рождения. Но мамка боялась про это ему сказывать, а вот папка много раз говорил. А сделали так, потому что после рождения он сильно заболел. Совсем еще был крохой, но подхватил воспаление легких. Лежал в забытьи и помирал тихонько. Фельдшер только руками развел, когда наконец его вызвали, и он мальца осмотрел:
– Ничего не смогу сделать. Тяжелый случай, да и пацан слишком мал. Единственное, что могу посоветовать… так это… покрестите его.
Затем он немного помедлил, потоптался на пороге, поморщился и, понизив голос, наклонился к мрачному Павлу Степановичу:
– И еще, Павлик, ты это… не говори никому, что я посоветовал крестить пацана. Я ж партейный… А от крещения так оно хуже мальчонке не будет точно. А там, глядишь, и поможет.
Помогло. А потому батя, рассказывая эту историю, добавлял, что у него есть ангел-хранитель, защищающий во всех бедах. И он-то его после крещения и спас. Лёнька даже наглядно себе представлял этого ангела-хранителя. Большой такой могучий дядька с отцовским бородатым добрым лицом и ружьем в руках. За спиной огромные мощные крылья и обязательно кинжал за поясом, на котором к тому же и патронташ висит с полным боекомплектом.
Вообще ангелов он, как ни странно, в жизни видал. Пару глиняных крашеных милых ангелочков, которые стояли у тетки Фроськи на буфете. Но они его совершенно не впечатляли, так как были маленькие, пузатые, к тому же абсолютно голые. Это были вовсе не защитники и хранители, а какие-то несерьезные малыши-голыши, которые не смогли бы и от кошки защитить. Потому и возник у Лёньки в голове такой образ ангела-хранителя в виде охотника-добытчика.
