Он закрыл глаза, и почти сразу появилась Танька. Девочка стояла, протягивая руки куда-то вперед, на краю высокого берега реки, воды которой мчались с невероятной скоростью, бурля и брызгая. Ее губы шевелились, силясь перекричать непокорную реку. Лёнька пытался понять, что говорит ему подружка, но слов было не разобрать, а могучий поток воды вдруг внезапно превратился в табун жеребцов, бешено мчащихся на него. Ни увернуться, ни спрятаться от них не было никакой возможности, и он сделал единственно возможное и почти невероятное – подпрыгнул и… полетел. Чтобы двигаться плавнее и крепче цепляться за воздух, приходилось напрягать руки, вытягивая их в стороны и балансируя в потоках налетевшего веселого ветра. Лёнька подымал лицо вверх – и туда же подкидывал его порыв попутного ветра. Опускал – и мальчик мягко планировал к самой земле, где уже промчался ураганом дикий табун и всклоченная бурая земля превратилась в ярко-красную дорожку лучшей атласной ткани, отливающей всеми оттенками коралла. Ему это колышущееся алое море напомнило колонну спортсменов-знаменосцев на первомайской демонстрации, которую он видел однажды в райцентре. Внезапно он стал различать странные знаки посреди этого огромного шелкового багряного поля: они кружились и постепенно складывались в бегущие друг за другом буквы «Г». Одна, вторая, третья, четвертая сливались в крутящееся колесо, а все кроваво-красное полотно неожиданно оказалось огромной свастикой. Лёнька вспомнил, где видел такие флаги – на колонне автомашин, въехавших в их деревню июльским утром вместе с жестокими страшными оккупантами. А гигантское знамя, поколыхавшись под ним, превратилось в широкую безбрежную реку кипящей крови. Мальчишка запрокинул голову и стремительно полетел ввысь к звездам. Яркий калейдоскоп водоворота закрутил его и понес сквозь неведомые миры. Откуда-то издалека он услыхал голос матери:
– Сы-ы-ы-ыно-о-о-ок…
Сон нехотя отпускал его из своих теплых цветных объятий. Мальчишка разлепил глаза и увидел мамку. Вокруг была тишина. Только сейчас он понял, что вагон не движется. Поезд стоял. Акулина прижала его рот ладошкой и прошептала в ухо:
– Сынок, тихо. Слышишь? Поезд стоит. Надо попробовать бежать. Смотри, там сбоку на двери доска совсем плохонькая. Я еще при отправке приметила. Давай ее надавим, и ты пролезешь. Хоть ты сбежишь от этих ворогов.
Она приподнялась и, стараясь ступать как можно тише по шуршащей соломе, прошла к дверям. В сумерках, продолжавших прятать от измученных людей весь ужас, грязь и нечистоты их временного обиталища, мать казалось едва различимой. Присев у края задвинутой двери, женщина старалась оттянуть нижнюю доску, и ей наконец это удалось. С треском и хрустом дерево разломилось, и сквозь образовавшуюся щель внутрь влился яркий солнечный свет. В его длинном ровном луче вились и кружились многочисленные пылинки, оживляя его, подобно потоку расплавленного металла, вытекающего из раскаленной печи после превращения из грубой и некрасивой руды.
Лёнька подкрался к образовавшейся щели и сквозь нее стал разглядывать свободу. Свобода была яркой, солнечной и зеленой. Раскидистые кудрявые вязы закрывали обзор, спрятав в могучей листве всё, что находилось за придорожными посадками. Сориентироваться было невозможно из-за полного отсутствия видимости хоть каких-то строений, людей и указателей. Лёнька протянул руку сквозь выломанную доску, потянулся, но не достал даже до кончиков листьев.
– Мам, не пролезть. Узко. Не получится, – отрицательно помотал головой мальчишка.
– Ну попробуй еще! – не теряя надежды, взмолилась мать.
Он попытался снова протиснуть теперь уже обе руки и хоть как-то расширить щель. Соседние доски трещали, скрипели, гнулись, но не поддавались. Мальчишка уже до крови разодрал локти, но влезть даже такому худенькому девятилетнему пацану в узкое отверстие шириной не более двадцати сантиметров было невозможно.
В это время за усилиями Лёньки наблюдал уже почти весь проснувшийся вагон. Несколько женщин перебрались поближе к образовавшемуся окошку и тщетно пытались оттянуть соседние дощечки. На их горе, лишь одна подгнившая треснутая доска поддалась Акулине. Остальные же твердо и крепко держали людей в плену, не выпуская и не давая ни капли надежды на побег.
– Бабоньки, может, навалимся все дружно? – воскликнула мать Пети и Насти Бацуевых, вцепившись двумя руками в доску. Остальные нехотя двинулись к ней. Однако несколько женщин, не приближаясь, отозвались из темноты:
– А зачем? Сбежать не сбежим, а прознают – накажут. Того гляди вообще никуда не доедем. Не стоит ломать вагон.
– Да вы что, девчонки? Дайте хоть мальцу спастись. Вы разве не понимаете еще, что нас на верную гибель волокут? То, что из ямы выпустили, слава Богу, живьем, ишо ничо не значит! Они нас либо по дороге заморят, либо по приезде кончат. Разве ж не ясно? Не нужны ни мы им, ни наши детишки, – пыталась вразумить их Бацуева.
