Навстречу ему вышли два немца в форме полиции, держа перед собой планшеты и кипу каких-то бумаг. Поравнявшись с начальником, они одновременно вскинули руки и доложили:
– Господин капитан, отделение полиции готово к сопровождению состава рабочей силы. Списки проверены в лагере. Дальше их ждет медицинский осмотр в Барановичах и сортировка.
– Да-да. Хорошо. Отправляйте, сопровождайте, сортируйте… делайте все что вам угодно с этим сбродом! Чем меньше их довезете, тем легче будет ими управлять. Ха-ха! – цинично пошутил капитан. Полицейские еще раз вскинули руки в гитлеровском приветствии и проводили взглядами начальника станции.
Солдаты, занявшие место у вагонов, по команде откинули тяжелые металлические засовы и раздвинули двери. Тут же приставили деревянные трапы и замерли по бокам от них. Действовали быстро и очень слаженно. Конвойные тут же тычками, криками и стволами винтовок стали направлять людей к составу. Фельдфебель-переводчик выкрикивал:
– Каждый вагон драйцих человек! Шнелль! Бистро!
– Фельдфебель, почему только по тридцать? – переспросил его командир взвода, обеспечивавшего посадку.
– Такая норма, господин гауптшарфюрер. Они теперь собственность рейха, и их надо довезти живыми. Тридцать человек могут здесь разместиться и живыми доехать. Тем более там дети. Распорядитесь, чтобы в каждый вагон поставили по два ведра.
– Зачем еще ведра? И почему по два? – продолжал недоумевать командир охраны.
– Это тоже норма. Одно ведро с водой для питья, второе – наоборот. Для отходов и туалета. Таков порядок, господин гауптшарфюрер. Прошу вас, соблюдайте правила. – Помощник нового начальника вокзала старался всегда следовать приказам и предписаниям, поэтому считался прилежным исполнителем, который к тому же достаточно быстро освоил мудреный язык оккупированных территорий и выполнял еще функции толмача.
– Слушайте, фельдфебель! Не слишком ли много правил? Хватит им одного ведра. Мои солдаты научены охранять, ловить, убивать, а не таскать парашу для баб. Воду мы раздадим, а когда выпьют ее, пусть туда и гадят. Этим скотам все равно куда опорожняться. Достаточно им одного ведра, – раздраженно ответил эсэсовец и, резко развернувшись, двинулся к открытым вагонам. Он снял с пояса флягу и жадно отпил почти половину. Вернул металлическую емкость обратно на пояс и отдал распоряжение об ускорении погрузки и раздаче ведер с водой.
Ведро воды, предназначенное для вагона, в который попали Акулина с сыном, досталось нести ей. Часовой у трапа просто ткнул в нее пальцем и указал на стоящую возле колес емкость. Лёнька пытался помочь ей и придерживал ведро с другой стороны за ручку и облезлый металлический бок, чтобы не пролить ни одной драгоценной капли. Неделя, прожитая в яме, где вода подавалась дважды в день из шланга, научила их быть бережливыми. Лёнька вцепился в железную дужку и тащил ведро с живительной влагой, как вдруг вновь увидел под ногами раздавленные ягоды крыжовника, а рядом запекшуюся темную кровь и разбитую седую голову лежащего под колесами вагона человека в красивой белой форме… Он закусил губу и аккуратно обошел труп железнодорожника. Слезы горячей струйкой потекли по щекам.
Солдаты, стоявшие возле вагонов, подгоняли, подсаживали, подталкивали женщин и детей, пересчитывая их по мере погрузки. Как только тридцатый человек взбирался по деревянному трапу в вагон, двери задвигались, засов вставлялся в пазы, и подошедший фельдфебель пломбировал его. Немецкая пунктуальность требовала строгого учета и соблюдения всех приказов. Как и заявил он в разговоре с гауптшарфюрером, теперь эти бабы и ребятишки были вовсе не свободными советскими гражданами и даже не пленниками фильтрационного лагеря, а собственностью германского фюрера, превратившего их в безмолвных и бесправных рабов…
Эффективное и продолжительное устрашение может быть достигнуто либо суровым наказанием, либо путем проведений мероприятий, при которых родственники преступников и остальное население остаются в неведении относительно судьбы этих преступников. Эта цель достигается при увозе преступников в Германию[82].
С грохочущим хрустом, звенящим лязгом и отвратительным скрежетом задвинулись двери вагона, набитого людьми. Глаза привыкали к темноте, которую можно было потрогать и даже понюхать. Всё потому, что мгла, поглотившая загнанных внутрь женщин и детей, отвратительно смердела навозом и коровьими испражнениями и состояла не только из миазмов, но и из поднятой пыли, шершавых грязных стен, заваленного гниющей вонючей соломой пола и сбившихся в кучу перепуганных людей, еще вчера бывших свободными и вольными крестьянами «самой прекрасной Страны Советов».
