И уже давно я борюсь с водкой, и долго борьба была безуспешна, так как водка поддерживалась бессмыслицей моей жизни. Только с начала моего писательства и знакомства с тобою борьба стала успешнее, и постепенно, шаг за шагом, водка стала вытесняться из моей жизни… С одной стороны, писательство, в котором я нашел смысл моей личной жизни, с другой, два влияния – твое и Шурино сделали то, что водка стала редкою, умирающею случайностью; начал проходить страх, явилась надежда и радость освобождения. Последнее пьянство началось еще до Нижнего и было, вероятно, вызвано тем огромным возбуждением, которое пережил я с родами Шуры; был я вообще в эту пору, даже трезвый, какой-то чрезвычайно нелепый, глухой и странный; какие-то форточки закрылись в голове. Ты помнишь, как я ревел на твоем “На дне” или когда пел Шаляпин. Когда я собирался ехать в Нижний, я уже бросил пить; началось с того, что в вагоне всю ночь не спал от зубов и раскис. А перед тобою мне не хотелось быть кислым, я и начал себя подбадривать. Понимаешь: хотел, чтобы ты лучше обо мне думал. И так кончилось…
Горький ответил незамедлительно:
Дорогой мой Леонид! Мне тоже давно надоела вся эта тяжелая и грустная история, и если бы ты не написал мне, я на днях был бы у тебя все равно. Не думай же о том, что вот именно ты сделал “первый шаг”. Предупреждаю – потому, что знаю я силу того шпионского чувствованьица, которое называется человечьим самолюбием.
Прежде всего, – передай твоей жене, что все это время я считал себя виновным перед нею, считаю и теперь. Она поймет в чем. Я прекрасно помню ее взгляд на мою рожу, когда мы – ты, она и я – встретились в Ялте, на набережной. Вообще, в этой истории тяжелее всего было не нам с тобой, а третьим лицам.
Все-таки Горький был глубоким психологом и знатоком человеческой души, в том числе и женской, всех тонких нюансов ее переживаний. И Леонида Андреева он, конечно, любил. Но – по-своему, как вообще любил Человека, не уставая изумляться им в самых разных его земных проявлениях. И обижался, когда этот образ искажался какими-то внешними, “ненужными” влияниями.
Они встретились в Москве. Горький писал К.П.Пятницкому: “Ура! Был у Леонида… Мирились. Чуть-чуть не заревели, дураки…”
Но теперь все уже было не то. Отныне не было никаких разрывов. Началось худшее – охлаждение в их отношениях.
В первой книге сборника “Знания” за 1903 год, где вышел рассказ Андреева “Жизнь Василия Фивейского”, появилась программная вещь Горького – поэма “Человек”.
В художественном смысле горьковская задача изначально была провальной.
В двадцатые годы ХХ века французский писатель Альбер Камю фактически повторил неудавшуюся попытку Горького изобразить Человека
