В декабре того же года Горький в Крыму встречается с Толстым[46]. Среди прочих тем они говорят об Андрееве. Тогда-то в письме Горького Андрееву и рождается знаменитый миф, что будто бы Толстой сказал об Андрееве фразу: “Он пугает, а мне не страшно”.
На самом деле в письме Горького это звучало так:
Говорил о тебе с Толстым – не первый раз уже.
Сегодня он у меня был и сам завел разговор. Очень хвалил “Жили-были”, “Большой шлем”, “У окна”, “О Сергее Петровиче”. В то же время сказал: “Есть анекдот о мальчике, который так рассказывал сказку товарищу своему: «Была темная ночь – боишься? В лесу был волк – боишься? В друг за окошком – боишься?» Вот и Андреев так же: пишет и все как бы спрашивает меня: «Боишься? боишься?» А я не боюсь! Что, взял!” Много говорил похвального о чистоте языка и силе изображения. Великолепный старик! Приезжай, пока он не умер, – познакомишься.
Он успеет познакомиться с Толстым. Но спустя девять лет. И это произойдет не в Крыму, а в Ясной Поляне незадолго до ухода и смерти великого старца.
А пока он довольно болезненно отреагировал на слова, брошенные как бы мимоходом в конце письма, но такие на самом деле жестокие – ведь это Толстой сказал!
Толстой очень премудро и ядовито привел рассказ о мальчике. Башка! Но неужели это все-таки правда; как тебе, Алексей, кажется? Очень рад, что у тебя с ним, по-видимому, хорошие отношения; при всей…
Конец этого письма Андреева Горькому не сохранился, он оборван. А жаль: было бы интересно знать мнение Андреева об отношениях Горького с Толстым.
Едва ли Горький придумал эти слова Толстого об Андрееве. Но с легкой руки газетчиков они стали крылатым выражением о писателях, которые пытаются читателей испугать: “Он пугает, а мне не страшно”. Эти же слова Толстого о мальчике в связи с творчеством Андреева приводит в своих воспоминаниях и композитор А.Б.Гольденвейзер: “По поводу Леонида Андреева я всегда вспоминаю один из рассказов Гинцбурга[47], как картавый мальчик рассказывает другому: «я шой гуять и вдъюг вижю бежит войк… испугайся?.. испугайся?» – Так и Андреев все спрашивает меня «испугайся?» А я нисколько не испугался”.
Переписка между Горьким и Андреевым сразу вышла на серьезный философский уровень. Именно в письме к Андрееву от 4 января 1902 года Горький едва ли не впервые формулирует свои “богостроительские” идеи, которые окончательно оформятся в 1908–1910 годах, во время его пребывания на Капри.
Бога – нет, Леонидушка. Есть – мечта о нем, есть вечное, не удовлетворимое стремление так или иначе объяснить себе себя и жизнь. Бог – удобное объяснение всего происходящего вокруг и – только. Толстой, якобы верующий в бога, – в сущности проповедует необходимость некоей пантеистической гипотезы. Пока что бога и не требуется, ибо если его дать – мещане сейчас же прячутся за него от жизни. Ныне – бог ускользает от мещан и они, сукины дети, остаются без прикрышки. Так и надо! Пускай их попрыгают по жизни голенькие с пусты ми душонками да позвенят как разбитые бубенцы. А когда они от холода и голода внутреннего сдохнут – мы создадим для себя бога великого, прекрасного, радостного, всё и всех любящего покровителя жизни!
Так-то!
Именно с этой точки зрения Горький в письме Андрееву весьма своеобразно хвалит рассказ “Бездна”, который возмутил Толстого. Горький пишет о рассказе: “Производит чудовищное впечатление. Ты – молодец”.
И зовет его, уже готового обвенчаться с Шурочкой, к себе в Крым:
