Дорогой Викентий Викентьевич!
Конечно, и я улыбаюсь – да и как не улыбнуться? Но улыбка моя не без горечи, ибо за нею стоит чувство большого и непоправимого жизненного изъяна. Да, я хочу и всю жизнь хотел видеться и “долго” говорить с вами и другими умными и интересными людьми, которых издали люблю, – а с кем я видался и “долго” говорил? Посмотрите переписку Чехова – найдете ли вы там среди его многочисленных посетителей меня? А я был знаком, приветливо встречаем, и я очень любил Чехова, серьезно и по-настоящему. И возле меня, совсем рядом, живут несколько человек, которых я хочу… да вот уже шесть лет, как я хочу поговорить с Блоком, восемь лет собираюсь к Елпатьевскому[36], года два собираюсь повидать Шаляпина. Зато Н.Н. и Н.П., осточертевших мне, вижу почти ежедневно, сам хожу к ним до назойливости.
Почему так? Трудно сказать. Почему перед витриной с дрянными эстампами я простаиваю час, а в Третьяковскую, и хотя бы Александра III[37] не соберусь десять лет?..
И что это значит: “долго говорить”, или пойти в галерею? Для меня это большой душевный труд, всего себя подтянуть, войти в область ответственного. Например, я ни за что не могу пойти в музей с помятым от бессонницы лицом, или неостриженный, или с дурной головой…
Вот и в “гости” я ходить не умею, как-то нелепо боюсь чужого дома. Никуда и не хожу.
Всю жизнь, даже в бедности, живя в тесных съемных квартирах, он отстаивал свое право на отдельную комнату, а затем кабинет. И в то же время в своих ночных бдениях предпочитал, чтобы рядом с ним кто-то находился.
Сестра Римма вспоминала:
Леонид любил, чтобы во время его работы был с ним кто-нибудь из близких (главным образом мама или я). Ему нужно было, чтобы мы были здесь, рядом с ним, но чтобы мы молчали и только подавали ему чай, спичку.
Сидит Леонид нахмуренный или задумчивый, работает. Ночь. Тихо. И только иногда отрывисто бросает: “Закурить”, “Чаю”.
Это не было прихотью или барскими замашками. Это был страх остаться наедине с собой, с собственной фантазией. В поздние годы он вообще предпочитал надиктовывать тексты своей второй жене – Анне Ильиничне, которая выполняла при нем роль секретаря и машинистки. А при жизни Александры Михайловны роль свидетеля его работы исполняла она.
Викентий Вересаев писал:
