Ирония Горького очевидна. “Старый и малый”, как дети неразумные, “ворошат” вечные вопросы, а со стены на них смотрит Толстой, который для Горького тогда был Учителем, причем таким, который учит не теориями, а личным духовным масштабом.
С Андреевым ситуация прямо противоположная. Андреев, несомненно, очень долго находился под мощным влиянием Горького и переживал это как личную духовную драму. Проблема “Горький и Толстой” во многом напоминает проблему “Андреев и Горький”. Разница в том, что Горький, угодивший в когти великого Льва, был сильной натурой. Андреев был натурой слабой, изначально склонной к душевному подчинению, и влияние Горького оказало на него положительное воздействие, а вот процесс внутренней борьбы с ним не закалил, а еще более закрепостил его. Иногда борьба с тем, от кого ты зависим, ведет к худшей зависимости.
Горький глубоко понимал эту личную драму Андреева и никогда не пытался своего друга испытывать. Наоборот, Андреев постоянно
На “Собрании сочинений”, которое Леонид подарил мне в 1915 г., он написал: “Начиная с курьерского «Бегемота» (“Баргамот и Гараська”. –
Это, к сожалению, верно; к сожалению – потому, что я думаю: для Л. Андреева было бы лучше, если бы он не вводил в свои рассказы “историю наших отношений”. А он делал это слишком охотно и, торопясь “опровергнуть” мои мнения, портил этим всю обедню. И как будто именно в мою личность он воплотил своего невидимого врага.
Отношения Андреева с Горьким также чем-то напоминают отношения Фридриха Ницше с композитором Рихардом Вагнером. В этих сюжетах условно можно выделить три периода.
Первый: сильная душевная и интеллектуальная зависимость.
Второй: попытка выбраться из-под этого влияния.
Третий: отторжение и вражда[44].
Но в отличие от Ницше, в молодости боготворившего Вагнера, как и Горький – Толстого, Андреев изначально переживал свою зависимость от Горького как несвободу и своеобразно мстил своему другу. Эта “дружеская” месть смущала Горького. И здесь “общественник” Горький, упрекавший Ивана Бунина в эстетической самодостаточности и отсутствии революционных идей (“Не понимаю, как талант свой… вы не отточите в нож и не ткнете им куда надо”, – писал он ему), оказался эстетическим пуристом и защитником творческой свободы. Горький сам тяготился своим влиянием на Андреева и даже радовался, когда тот от него отмежевывался.
Весною 1898 года Горький прочитал в московской газете “Курьер” рассказ “Баргамот и Гараська”. Прочитав его, он сказал на собрании кружка “Среда”: “Черт знает что такое… Я довольно знаю писательские штуки, как вогнать в слезу читателя, а сам попался на удочку: нехотя слеза прошибла”.
Их первая встреча состоялась 12 марта 1900 года на Курском вокзале в Москве.
Одетый в старенькое пальто-тулупчик, он напоминал актера украинской труппы. Красивое лицо его показалось мне малоподвижным, но пристальный взгляд темных глаз светился той улыбкой, которая так хорошо сияла в его рассказах и фельетонах… Не помню его слов, но они были необычны, и необычен был строй возбужденной речи. Говорил он торопливо, глуховатым, бухающим голосом, простуженно кашляя, немножко захлебываясь словами и однообразно размахивая рукой, – точно дирижировал. Мне показалось, что это здоровый, неуемно веселый человек, способный жить, посмеиваясь над невзгодами бытия. Его возбуждение было приятно.
– Будемте друзьями! – говорил он, пожимая мою руку.
Я тоже был радостно возбужден.
На обратном пути из Крыма в Нижний Новгород Горький ненадолго остановился в Москве, и там их отношения “быстро приняли характер сердечной дружбы”.
