93 письма у него приобрел Архив русской и восточноевропейской истории и культуры при Колумбийском университете в Нью-Йорке. 10 писем он передал сводному брату Вадиму Леонидовичу, жившему в Швейцарии. Копии этих 103 писем получил советский искусствовед Илья Зильберштейн. Они легли в основу 72-го тома “Литературного наследства”, вышедшего в издательстве “Наука” в 1965 году.
Судьба писем Андреева Горькому была еще сложнее. Часть их Горький уничтожил, видимо, не желая, чтобы наиболее откровенные (возможно, скандально откровенные) письма были обнародованы. Часть – раздарил. В результате в 72-м томе “Наследства” были опубликованы всего 75 писем Андреева. Но и этого достаточно, чтобы этот том превратился в напряженный и увлекательный психологический
В этом романе Андрееву отведена “женская” роль, Горькому – “мужская”.
Андреев постоянно о чем-то вопрошает Горького, о чем-то умоляет его, чего-то от него требует. Он много раз признается ему в любви как писателю и человеку. Горький это благосклонно принимает, но не позволяет своему поклоннику слишком увлечь себя темой горьковской личности, полагая, что есть темы куда более важные. Эта его закрытость злит Андреева. Он хочет и почти требует предельной откровенности. Горький всячески уклоняется. Несколько раз Андреев провоцирует ссоры, разрывы отношений. Он как бы испытывает своего друга: а это ты стерпишь? А это? А если так?
Но почему волевой, позитивно мыслящий Горький нуждался в слабом, негативистски настроенном Андрееве? Потому что это позволяло ему, не изменяя своей внешней цельности, внутренне переживать андреевский “раздрай” как свой собственный и тем самым отдыхать от тягостной необходимости быть всегда лидером. В свою очередь Андреев нуждался в Горьком – и в качестве душевной опоры, и как в объекте для своих провокаций.
Например: Горький – поклонник книги, страстно влюбленный в литературу. Следовательно, Андреев должен выглядеть их противником.
Читать Л.Н. не любил и, сам являясь делателем книги – творцом чуда, – относился к старым книгам недоверчиво и небрежно.
– Для тебя книга – фетиш, как для дикаря, – говорил он мне. – Это потому, что ты не протирал своих штанов на скамьях гимназии, не соприкасался науке университетской. А для меня “Илиада”, Пушкин и все прочее замусолено слюною учителей, проституировано геморроидальными чиновниками. “Горе от ума” – скучно так же, как задачник Евтушевского[45]. “Капитанская дочка” надоела, как барышня с Тверского бульвара.
И это говорил Андреев, который в молодости читал непрерывно, буквально не выпускал книгу из рук.
Провокация была очевидной. Для Горького русская и мировая литература – незыблемая система ценностей. Да и Андреев, конечно, не верит в то, что говорит. Но его “женская” природа возмущена любовью Горького к литературе
Позже в статье “«Летопись» Горького и мемуары Шаляпина” Андреев выскажет эту свою обиду откровенно:
Любя литературу как нечто отвлеченно-прекрасное и безгрешное, Горький не сумел внушить своей аудитории и своим последователям любви к литераторам, – к живой, грешной, как все живое, и все же прекрасной литературе. Всю жизнь смотря одним глазом (хотя бы и попеременно, но никогда двумя сразу), Горький кончил тем, что установил одноглазие как догмат.
Несправедливость этого обвинения очевидна. Никто из писателей не сделал столько для писателей, сколько Горький. И ни один писатель не умел так ценить “чужое”. Но интересно, что тема “одноглазия” Горького в несколько ином смысле прозвучит и в дневниковой записи Александра Блока от 22 декабря 1920 года:
