Леонора поняла намек. Покраснев, она развернулась и поспешила уйти, чтобы окончательно не потерять уважение к себе. И тут ей в догонку его голос произнес, нарочито растягивая слова с шотландским акцентом:
– Вы имеете в виду н-нашу о-очаровательную мисс Кракен Эсс?[10]
Смех вырвался так быстро и неожиданно, что она начала икать и уронила поднос с пустым стаканом в пыль. Джеймс смотрел на нее с озорной ухмылкой на лице. Потом нагнулся, поднял стакан и поднос и, широко улыбаясь, держал, пока она пыталась унять нервное хихиканье.
Леонора вытерла глаза и обмахнула себя ладонью, как веером, словно ее необузданное веселье было вызвано жарой, а не чувством глубокого облегчения. Постепенно она успокоилась, справившись и со смехом, и с дыханием.
– Так это и вправду ты? – прошептала она. Рот ее снова норовил открыться от изумления. – Через столько лет?
Джеймс кивнул, на лице его застыло выжидательное выражение.
Она вспомнила, как неуважительно обошлась с ним накануне.
– Я была груба с тобой! – выдохнула она. – Прости, мне очень жаль, что так получилось.
– Пустое.
– Нет, я вела себя ужасно. Я просто никак не могла поверить в это. – Она торопливо подыскивала слова. – Все это было так давно, словно в далеком сне. А потом… вдруг оказаться здесь… и чтобы ты тоже был тут… – Они взялась руками за голову. – Ты понимаешь, что я имею в виду? Или я бормочу какую-то бессмыслицу?
Джеймс кивнул, и ей стало ясно, что он все понимает, – красноречивее, вероятно, он бы и сам не смог объяснить. И снова повисло молчание, вызванное тем, что за прошедшее время их прежние дружеские отношения поблекли и забылись.
Джеймс сунул одну руку в карман и кивнул в сторону дома:
– Похоже, жизнь была благосклонна к тебе.
– Похоже, что так.
Выражение лица Джеймса смягчилось, складки на лбу разгладились.
– А как ты? – спросила она. – Жизнь обошлась с тобой хорошо?
Складки вернулись на место, брови нахмурились.
– Довольно неплохо.
Бездна между ними ширилась, и нити разговора оборвались.
Леонора сжала пальцами стакан и прижала поднос к груди, словно латы.
– Я хочу попросить тебя об одолжении, – сказала она извиняющимся тоном. – Я хочу попросить тебя не упоминать о нашем прошлом… о моем прошлом. Алекс ничего не знает. – Она запнулась. – Это может очень осложнить мне жизнь.
Джеймс внимательно рассматривал свои ботинки.
– Разумеется.
– Он не понял бы, – попыталась объяснить Леонора. – Так будет лучше для всех.
Кивнув, он присел, взял инструменты и принялся наматывать сорванные кольца проволоки. Она снова причинила ему боль. И то, что эта пощечина была нанесена с нежностью, значения уже не имело. След от нее все равно остался.
Они выехали из Ванйарри-Даунс ясным утром. Четырнадцать лошадей, нагруженные тюками и седлами, шли клином: спереди Джеймс с Томом в застегнутых под подбородок куртках от пронизывающего холода, а пастухи-аборигены – сзади. Люди и животные, слившись воедино, синхронно скользили по равнине, напоминавшей растянутый шелк.
Леонора следила за ними через закрытое окно своей спальни; стекло приглушало топот копыт, поэтому для нее люди и лошади двигались бесшумно, словно призраки, пока не скрылись в утреннем тумане. Их не будет здесь несколько месяцев. Леонора коснулась холодного стекла кончиками пальцев. В постели храпел Алекс. Пронзительная пустота опустилась на землю, вползла в дом, заполнила все углы. Тени сгустились и замерли. Она уже скучала по нему.
Ган двигался мимо грязных палаток, пока не дошел до последней в ряду – из провисшей выцветшей парусины в обрывках паутины. Он устало опустил вещевой мешок.
– Боже ж ты мой! – воскликнул чей-то голос. – Да быть этого не может!
Ган обернулся и пригляделся к лицу кричавшего, почти такому же старому и уродливому, как его собственное.
– Свистун, ты, что ли?
Человек хлопнул себя по колену и загоготал.
– Ах ты мерзкий сукин сын! – Он стоял, раскачиваясь на кривых ногах; из-под майки на груди торчал клок седых волос. – Что ты тут делаешь, Ган?
– Работаю. Похоже, мы с тобой будем соседями.
Свистун заулыбался, и его морщины расползлись в стороны вместе с губами.
– Поверить не могу, что ты до сих пор жив, старый придурок!
– Таких мужиков, как мы с тобой, просто так не доконаешь, – сказал Ган. – Мы отовсюду выберемся, пусть хоть на зубах.
– А вот это сущая правда! – рассмеялся Свистун. Штаны у него сползали, и он их все время подтягивал.
– Что-то ты больше не свистишь, – заметил Ган. Раньше у этого человека были испорченные передние зубы с большой щелью посередине. И когда он смеялся, из его рта вырывался пронзительный долгий свист.
– Так зубов-то больше нет! – Свистун широко открыл рот, чтобы продемонстрировать это. – Эй, ты голодный?
– Я всегда голодный.
– Пойдем, я приготовлю что-нибудь. Бросай свой мешок здесь, никто его не тронет. Тут нормальный народ. – Он скорчил гримасу. – Если бы, конечно, не эти чертовы мотоциклы… Итальянцы гоняют на них с утра до ночи, говорю тебе. А так ничего, нормальные ребята. Сам увидишь.
