Свистун откинул парусиновый полог палатки, чтобы Ган мог войти. Рядом с центральным шестом стояла небольшая печка, сделанная из бидона из-под керосина. Свистун сунул в нее несколько веток и развел огонь. Он поставил на печь консервную банку с водой, бросил в нее щепотку чаю и достал еще две пустые банки в качестве кружек. Потом вытащил сковородку, все еще в жире после предыдущего использования, и начал смешивать стандартное тесто для пресной лепешки – мука, вода, сода.
– Варенья у меня нет, – извиняющимся тоном сказал Свистун. – Но зато есть немного светлой патоки. Купил за четверть цены.
– Я такой голодный, что вылизал бы даже этот жир.
Свистун размешал чай, кипящий и почти черный, и разлил его по банкам.
– Выходит, ты какое-то время был без работы?
– Да. С войны возвращаются ветераны. Калеки с медалями на груди. Мне с ними трудно тягаться.
Свистун сунул Гану в руку обжигающую банку с чаем, и тот взял ее своими загрубевшими пальцами, даже не поморщившись.
– Тебе отняли ногу?
– Да.
– Болит?
– До чертиков.
Свистун передернул плечами.
– А меня проще было бы убить. У меня бы смелости не хватило лечь под нож. При одной мысли об этом меня уже выворачивает наизнанку. – Он расхохотался так сильно, что по подбородку сбежала струйка слюны. – Вот что бывает, когда у человека вся семья состоит из сплошных баб! Это делает мужчину мягким, как масло!
– Ну и как там твои девочки? – Ган вспомнил пятерых его дочерей, все погодки, светловолосые и славные. Свистун не мог смотреть на них без слез, любовь изливалась из его глаз в буквальном смысле.
– Все замужем. За нормальными мужиками. Слава богу! Никто из них не пьет и волю рукам не дает. – Он с гордостью улыбнулся. – Угадай, сколько у меня внуков?
– Ну, и сколько?
– Двенадцать! А хочешь знать, сколько из них девочек? Одиннадцать! – Свистун сиял, даже когда вроде бы жаловался. – Одиннадцать девчонок, черт побери! Как будто у меня в жилах не сталь, а сахарный сироп. Ну как это может быть, чтобы у такого старого черта, как я, были сплошные девчонки в семье?
Ган, ухмыляясь, прихлебывал чай, пока Свистун разогревал сковороду. Растопленный жир шипел и пузырился вокруг клякс теста, и от этих запахов желудок его начал урчать и жалобно стонать.
– А моя жена… Ты еще помнишь мою Пиппу? – спросил он.
– Конечно. Такая же красивая, как девочки.
Глаза у Свистуна заблестели.
– Она умерла. Давно уже. – Он ткнул в подрумянившуюся лепешку вилкой и перевернул ее – во все стороны полетели брызги яростно зашипевшего жира. – Иногда жутко скучаю по ней. И неважно, сколько ее нет, все равно по-прежнему больно. – Он ударил себя в грудь. – Прямо вот здесь. Как будто не хватает чего-то. Боже, как же я по ней скучаю!
Ган задумчиво смотрел на банку, над которой поднимался пар. Он думал о своем, и мысли эти накатывали волнами.
Свистун поставил оловянную тарелку и выложил в нее лепешку, раздувшиеся края которой мгновенно запеклись от горячего жира. Он полил лепешку патокой, и на нее сразу же слетелись мухи. Приятели ели молча, держа еду одной рукой, а другой отгоняя навязчивых насекомых.
– И какую работу тебе дали? – спросил Свистун.
– Копать.
Он перестал жевать:
– Что, под землей?
– Да.
– А когда ты копал в последний раз?
– Точно уже не помню. – Ган щурился от дыма, выходившего через отверстие вверху палатки. – Лет пятнадцать назад… может, двадцать.
– Так какого черта ты лезешь туда?
– Я же говорил. Нужна работа.
– Нет. Нет. Не-е-е-т! – Губы Свистуна выразительно скривились. – Чересчур много времени прошло, приятель. Ты слишком долго находился на поверхности, и, если спустишься туда снова, это просто убьет тебя. Не делай этого!
– Я должен.
– Нет! – Остаток лепешки Свистун проглотил, не разжевывая. – Послушай меня, Ган. Если ты долго не копал, очень тяжело вернуться к этому занятию. Солнце меняет человека: в его легкие снова проникает свежий воздух, и он ему нравится. А когда опять спускаешься под землю, это как будто кто-то сунул тебя головой в воду и держит там.
Ган продолжал жевать лепешку, теперь уже не чувствуя ее вкуса.
– У меня нет выбора.
Его приятель почесал волосатую грудь сломанными ногтями:
– Черт, жаль, что я не могу взять тебя с собой на сортировку. Я делаю это так давно, что управляющие уже не видят разницы между мною и машиной. Очередь из тех, кто ждет, пока я помру, чтобы занять мое место, выстроилась на милю, не меньше. Черт, жаль, что я не могу взять тебя к себе!
Вскоре исчез последний кусок лепешки, оставив жирное пятно на тарелке. Мухи принялись за еду, не беспокоясь, что их могут прихлопнуть.
– Пойдем. – Свистун встал и направился к выходу из палатки. – Я покажу тебе территорию.
Они лениво брели среди палаток. Некоторые из них были полностью брезентовые, другие укреплены дерюгой и пустой металлической тарой, барабанами. Были среди них достаточно большие, в которых могла жить целая семья, но встречались и настолько маленькие, что взрослый человек мог разместиться там с трудом.
– Добрый день, миссис Риккиоли, – с поклоном поздоровался Свистун.
