Днем у него началась лихорадка, растопившая внутренний лед нестерпимым жаром. Кожа его стала землисто-желтой, тело исхудало – штаны уже не держались на нем. Он съел дольку лимона, оставленного ангелом, и несколько сардин. От этого неожиданного вкуса он содрогнулся, но, когда шок прошел, желудок заурчал, требуя добавки. Это еще не означало, что к нему возвращаются силы, – скорее, просто слабость немного разжала хватку.
Ночью Ган спал без одеяла. И проснулся голодным. Снаружи доносился звон посуды на разведенных до рассвета очагах. Наступающий день нес с собой великую тяжесть, потому что нужно было идти на работу. Ган чувствовал себя плохо, но не умирал, поэтому его ждала шахта – звала, как виселица зовет приговоренного к повешению. Ему еще не время отдыхать. Гана охватила глубокая печаль, когда он понял, что живет только ради работы, а работает – чтобы есть, и это был ужасно тяжкий, грустный и изнуряющий способ существования.
Спотыкаясь, Ган вышел из палатки, чтобы разыскать Свистуна. Казалось, что земля устала так же, как его тело, и все ей давалось с трудом: дым поднимался вяло, запахи были слабыми, палатки выглядели грязными и безжизненными. Он не знал, сколько времени болел. Но мир продолжал существовать, люди двигались, и жизнь продолжалась, как будто он проспал всего одну ночь.
В своей палатке Свистун лежал на спальном мешке и еще спал. Ган доковылял до него и потряс за плечо, чтобы разбудить. Но тело оказалось твердым как камень. Замерев, Ган осторожно перевернул друга на спину. Лицо Свистуна было голубоватого цвета, глаза устремлены вдаль, открытый рот пересох – смерть наступила несколько дней назад.
Ган прикрыл мертвое лицо одеялом и обвел взглядом палатку, которую коронер должен будет сжечь. Затем побрел в дальний ее конец и рылся в груде тряпья, пока не нашел консервную банку. Открыв крышку, он достал завязанный носок, посмотрел на него, пощупал монеты и сунул себе в карман. Потом в последний раз взглянул на одеяло, укрывавшее его друга, и успокоился. Он будет в тепле, на небесах, рядом с женой, а если небес не существует – останется почивать в тихом, спокойном для смерти месте. Как бы там ни было, но суставы Свистуна точно уже не будут беспокоить. После долгой и тяжелой жизни Свистун наконец сможет отдохнуть. Ган с тоской посмотрел на мертвое тело:
– Спи с миром, дружище.
Произнеся эту короткую эпитафию, Ган побрел между палатками и лачугами итальянского квартала. Около своего дома с черной шалью на плечах стояла миссис Риккиоли, глаза у нее были еще сонными. Завидев Гана, она улыбнулась:
– Доброе утро. Хотите кофе?
Ган покачал головой и негромко сказал:
– Свистун умер.
– Тиф.
Это прозвучало как утверждение. Болезнь косила людей каждый день.
Ган вынул из кармана старый шерстяной носок и протянул миссис Риккиоли:
– Он хотел, чтобы это ушло в фонд вдов.
Лицо у нее скорбно вытянулось, уголки рта горестно опустились:
– Он был хорошим человеком.
Ган кивнул и отвернулся, чтобы уйти, но она схватила его за руку и негромко добавила:
– И вы тоже хороший человек.
Когда во время завтрака Леонора сидела за столом напротив Алекса, мысли ее были ясными, а в голове уже сложился четкий план. Нервы благодаря принятому решению были спокойны – в кои-то веки!
Мередит принесла лепешки и плошки с вареньем, долила им чаю и вернулась в кухню. Алекс, закинув ногу на ногу, читал газету. Слышалось тихое позвякивание фарфора. В гостиной мерно тикали старинные напольные часы с маятником.
– Я хочу развестись с тобой.
Алекс рассеянно выглянул из-за газеты:
– Что ты сказала?
– Я хочу развестись, – повторила Леонора твердым голосом.
Он продолжал с отсутствующим видом смотреть на нее – не пошевелился, даже не моргнул.
Наконец уголки губ Алекса дрогнули и он усмехнулся, а потом поднял глаза к потолку и громко расхохотался, как будто услыхал хорошую шутку.
– Развестись? – задыхаясь, спросил он и, закрывшись газетой, продолжил смеяться. – Развестись, она говорит!
– Это не шутка, Алекс.
– Да нет же, шутка, – не унимался он, – и еще какая!
Леонора сидела молча и ждала продолжения. Чай ее остался нетронутым. Она держалась спокойно, грудь ее поднималась и опускалась почти незаметно. Она ждала.
Взгляд Алекса, бессмысленно пробегавший по газетным строчкам, начал мрачнеть. Губы его сжались:
– Это снова из-за того окаянного лагеря?
– Нет. Это из-за всего сразу. Я ухожу от тебя, Алекс.
Ноздри его раздулись.
– Ты глупа и не представляешь, о чем говоришь! – прорычал он. – Развод! Ради бога, Леонора, я не желаю, чтобы ты бросалась словами, смысла которых даже не понимаешь!
– Алекс, – медленно сказала Леонора, и взгляд ее был полон решимости. – Я хочу развода.
– Довольно нести вздор! – Он швырнул газету на стол, расплескав чай. Его показная веселость исчезла. – Мой ответ: нет!
– А это был не вопрос.
