Алекс достал из кармана револьвер, потер его серебристую поверхность и заглянул в ствол.
– Сомневаюсь, чтобы они были настолько глупы.
Леонора вспомнила день, когда он навел этот пистолет на своего чистокровного скакуна. Она была уверена, что Алекс, если ему открыто противостоять, может выстрелить. Ее долгожданная свобода растворилась в тумане чужой ненависти и жестокости.
– Я остаюсь, – пробормотала она.
Алекс насмешливо приложил ладонь к уху:
– Что-что?
Она судорожно сглотнула и закрыла глаза:
– Я сказала, что остаюсь.
Алекс подался вперед и наморщил лоб:
– Я по-прежнему тебя не слышу.
Рыдания рвались у нее из горла, и она подавляла их одно за другим, а потом надтреснутым голосом громко произнесла:
– Я сказала… я остаюсь.
– Я знал, что ты передумаешь. – Алекс захлопал в ладоши. – Выходит, это была просто размолвка любящих супругов? Дорогая моя, не следует принимать все близко к сердцу. Разбрасываться такими непристойными словами, как «развод», – это определенно дурной тон, истерика замужней дамы. Фи!
Алекс встал и с торжествующим видом подошел к Леоноре. Он поцеловал ее в щеку, и губы его скривились в удовлетворенной ухмылке.
– Не волнуйся, дорогая. Я прощаю тебя.
Джеймс возился со ставней, криво болтавшейся на окне в задней стене конюшни, когда почувствовал у себя за спиной легкое движение воздуха, вызванное чьим-то присутствием. Обернувшись, он застыл с занесенным молотком и торчащим изо рта гвоздем. Перед ним стояла Леонора. Лицо ее было бледным, на щеках виднелись следы слез.
Он выплюнул гвоздь и положил молоток на землю.
– Что случилось, Лео?
– Увези меня куда-нибудь, – простонала она. – Куда угодно! Пожалуйста! Просто увези меня отсюда.
Джеймс на миг задержал взгляд на ее лице и мгновенно прочувствовал всю тяжесть ее страдания, после чего зашел в конюшню и выехал оттуда на своей лошади. Протянув Леоноре руку, он поднял ее и усадил позади себя. Ее пальцы мягко касались его талии и жгли сквозь рубашку. Ударив лошадь пятками, он пустил ее вскачь мимо конюшни, мимо конного ринга, в сторону дальних восточных пастбищ. Дом скрылся из виду, лишь сбоку тянулась невысокая ограда, защищающая от кроликов.
Пекло солнце, под Джеймсом была горячая лошадь, но невыносимый жар жег ему спину, растекался по ногам в тех местах, где Леонора касалась его бедрами, обжигал затылок ее дыханием. Но был и другой жар – жар, вызванный видом ее страданий и желанием сокрушить все, что их вызывало.
Несколько миль они проскакали в молчании, пока не достигли местности, где росла высокая трава, доходившая лошади до живота и касавшаяся их ног. Среди этой травы стояли белокорые эвкалипты, склонявшие ветви над большим озером в форме фасолины. Джеймс остановил лошадь, и Леонора, спрыгнув на землю, пошла к воде, неподвижная поверхность которой в тени казалась почти черной. Устроившись на островке мягкой травы, она обхватила колени руками и задумчиво уставилась перед собой.
Джеймс привязал лошадь и сел рядом с Леонорой. Прищурившись, он посмотрел на солнце, лучи которого пробивались сквозь узкие листочки деревьев. По ветке, смешно перебирая ногами в своеобразном танце, боком двигался какаду. Тишина словно раздувала жар в груди Джеймса, и кулаки его угрожающе сжались.
– Он ударил тебя?
Леонора прикусила губу и покачала головой; в глазах ее блеснули слезы. Ответила она не сразу:
– Нет.
Джеймс разжал лихорадочно сжатые занемевшие пальцы.
– Расскажи мне, что произошло.
Губы ее приоткрылись, и с них уже готовы были сорваться угрожающие слова, сказанные Алексом, – она могла сказать о них только одному человеку, которому это было небезразлично. Но в этом-то и заключалась проблема: Джеймсу это действительно было небезразлично. И поэтому он вмешается, он будет противостоять Алексу. В памяти всплыл холодный блеск револьвера…
Джеймс наклонился к ней:
– Ты не хочешь рассказать, что же все-таки случилось, Лео?
Подбородок ее мучительно сморщился:
– Нет.
Она скорее едва слышно выдохнула это слово, чем произнесла его. Потом отвернулась и, склонившись, точно плакучая ива, разрыдалась. Она пыталась унять слезы, но тело продолжало содрогаться.
Не думая о том, что делает, Джеймс притянул ее к себе. Продолжая плакать, она уткнулась лицом ему в грудь. Пальцы ее ухватились за край его рубашки и судорожно сжали его, а он крепче обнял ее за плечи. Шелковые волосы ласкали щеку, и Джеймс закрыл глаза. Ее слезы, промочив ткань рубашки, согревали его кожу, но каждое ее всхлипывание рвало душу.
Постепенно рыдания стали затихать, дыхание успокоилось. Леонора отодвинулась, взглянула Джеймсу в лицо, будто видела впервые, и выскользнула из его объятий. На порозовевших щеках остались полоски от слез, влажные глаза были необыкновенно большими и зелеными – в них, казалось, отражался весь окружающий мир.
– Прости. – Переведя дыхание, Леонора взглянула на него. – Ты, наверное, считаешь меня глупой. Разревелась тут как маленькая. – Она предприняла слабую попытку улыбнуться. – Я не должна была отрывать тебя от работы. Прости, – повторила она. – Все, я в порядке. А тебя, вероятно, уже ждут люди.
