В номере гостиницы Леонора погрузилась в сон; через открытые окна в ее комнату проникал свет звезд и плывущей по небу луны. В ее сон, граничивший с кошмаром, проникали звуки с улицы, которые делали его еще тревожнее.
Спала она плохо. По улицам между величественными зданиями расползался запах мусора и застарелой мочи. Рассвет скрывался за дымкой от выхлопных газов.
Девушка оделась. Чай и фрукты прислуга предусмотрительно оставила в гостиной. Леонора планировала уехать прямо с утра, и далекая сирена уже пропела ей прощальную песню. Пытаясь затолкать в кожаный чемодан гору разбросанной одежды, она перенеслась мыслями в Питтсбург. И если воспоминания о доме и тете приносили мало радости, то госпиталь звал ее, точно путеводная звезда, и она рвалась к нему, словно в распахнутые объятия.
Внезапно хлопнула дверь гостиной. Нервы ее зазвенели от напряжения. Последовала долгая пауза, прежде чем ручка двери спальни повернулась. Войдя, Алекс закрыл за собой дверь и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он был чисто выбрит, с влажными после душа волосами, но под глазами его залегли темные круги.
– Доброе утро, – официальным тоном поздоровался он. – Собрались куда-то?
– Домой.
Уже произнеся это слово, она поняла, что оно не подходит. Дома у нее не было. А особняк Файерфилдов был всего лишь зданием из холодного камня. От тоски ее охватила слабость.
– Хорошо. – Алекс подошел к дивану и неожиданно легко прижал чемодан, после чего тот без труда защелкнулся. Взяв его за ручку, он поставил его на пол. – Но не раньше, чем я извинюсь перед вами.
Он сел на диван, снял галстук, расстегнул пуговицу на воротнике и принялся массировать виски.
– Иногда я забываю, насколько вы наивны.
Леонора бросила на него возмущенный взгляд и потянулась за чемоданом.
– Простите, это неудачное слово. Не наивны – чувствительны. Вот что я имел в виду. – Он похлопал ладонью по дивану рядом с собой. – Сядьте. Пожалуйста.
Это был не приказ, а просьба, и она неохотно опустилась на край бархатного дивана.
– Чувствительность – одно из качеств, которые мне в вас нравятся. – Алекс смотрел на нее своим мягким взглядом. – Вы должны понять, что я днями напролет работаю среди людей. Причем не таких, как ваш дядя. А людей жестких и грубых, которые скорее раздавят розу кулаком, чем понюхают ее. В такой обстановке очень легко забыть о чувствительности, о нежности, о женщинах. Извините, что я насмехался над солдатами. – Он положил руку ей на руку. – Мы с вами пришли из слишком разных мест, Леонора. И нам нужно иногда встречаться где-то посередине.
Леонора смотрела на руку, лежащую на ее ладони, и чувствовала тепло его прикосновения. В ее жизни было столько холода, что сердце ее тянулось к теплу – и вообще ко всему, что хотя бы сделано не изо льда.
– Давайте начнем все сначала, – предложил Алекс, поняв, что ее боевой запал погас. – Дайте мне несколько дней, чтобы я все исправил. Если по прошествии этого времени вы все еще будете недовольны, я отвезу вас домой. Договорились?
Она кивнула и сжала пальцы, чтобы его тепло заглушило холод. Возможно, именно так все и происходит между мужчиной и женщиной. Она ни с кем не встречалась и не целовалась до Алекса. Может быть, у всех мужчин так меняется настроение; может быть, она
Алекс вздохнул и поднес ее руку к губам, а потом перевернул и осторожно провел пальцем по открытой ладони. От этого нежного прикосновения она вздрогнула.
– У вас такие красивые руки, Леонора. Белые. Гладкие. Идеальные. – Он погладил ладонь большим пальцем. – Они напоминают руки моей матери.
Лицо его затуманилось воспоминаниями, и ее сердце откликнулось на это неожиданное проявление боли.
– Она умерла, когда я учился в пансионе, – начал он. – А отчим даже не связался со мной. Я не знал, что она умерла, пока не приехал домой на каникулы.
– Я сочувствую вам, Алекс. Это ужасно!
– Такое случается. – Он схватился за голову, потом вдруг взорвался смехом. Такой переход испугал Леонору своей горечью. – Такое гордое имя – Хэррингтон! Моя мать сначала сражалась за то, чтобы получить его, а после пила, чтобы его забыть.
И тогда она узнала это ощущение. Холод. Он тоже познал его, прочувствовал в своей жизни так же, как и она. В этот момент она поняла его. Гнев улетучился, как перышко, унесенное ветром. Чтобы прогнать призраки прошлого, эту горечь, ему требовалось тепло. Он мог быть добрым, она видела это. Ему просто нужно было тепло, ее тепло.
