РАЗОЖГИ ОГОНЬ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ГОРЯЧЕЕ, ЧЕМ ТОТ, КОТОРЫЙ ТЫ ЗНАЕШЬ. РАСПЛАВЬ КАМНИ. ПУСТЬ НЕКОТОРЫЕ КАМНИ ПОТЕКУТ, КАК ВОДА. КОГДА КАМЕНЬ ПОТЕЧЕТ, ЕГО МОЖНО СГУСТИТЬ, ОН СТАНЕТ БЛЕСТЯЩИМ И ИЗ НЕГО МОЖНО СДЕЛАТЬ БОЛЕЕ ЛУЧШИЙ НОЖ, ЧЕМ ИЗ КОСТИ ИЛИ КРЕМНЯ.
Как я могу помочь ей? Она — призрак в человеке-лесe, машине, лежащей на кровати в тошнотворной гниющей комнате. Лес, растущий над ней, считает ее мертвой. Лес, под которым она находится, считает ее мертвой. Лес, в котором она находится, — место духов, и она сама — призрак.
ТЕКИ В РЕКИ МИРА. ТЕКИ В СОК. Я ПРОВЕДУ ТЕБЯ ОБРАТНО ЧЕРЕЗ ПЕЩЕРЫ. Я ПРОВЕДУ ТЕБЯ ЧЕРЕЗ ПЕЩЕРЫ В МУЖСКОЙ ХОЛМ. ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ К СВОЕМУ НАРОДУ ИЗ ПОДЗЕМНОГО МИРА БОЛЬШИМ ПОТОКОМ.
Она вытекла из корней огненного леса, втекла в кровь и помчалась по каналам, в которых тек сок из тканей и органов земли. Я почувствовал возникновение потока и подъем Мужского Холма. У озера Калокки в ужасе глядели на небо. Огромная тень пересекла землю. Выше всех горных потоков открылась пещера. Озеро переполнилось. Калокки, убегая от наводнения, вскарабкались на гигантские деревья. К ним вернулась обнаженная богиня, призрачно белая, плывущая по волнам, принесшая видение из мрачных огненных равнин Ада.
Я проспал слишком долго. Прошло слишком много времени, и меня разбудили клыки голода. Но ведь лес изгнал из меня голод и жажду, разве нет? Он подпитывал меня, как все леса подпитывают землю. Откуда взялся голод?
Калокки ушли. Они исчезли из моих снов. С их уходом пришло время отдыха и сна. Я разрешил миру на моем теле расти и цвести своим, неумолимым путем.
И вот, сейчас, я ужасно чешусь. Я покрыт растрескавшейся коркой, как при экземе. Кожа кое-где лопнула, из нее сочится густой вонючий гной. Что же произошло? Большие пространства Грудной долине и плоскости Живота превратились в пустыню. Дикий лес существует только кусочками, маленькие, амебные пятнышка зелени в оранжево-желтой пустыне. И даже через эту зелень я вижу большие линии и мазки красного — дороги, возможно, хотя те, кто едут по ним, настолько малы, что я не могу их видеть.
Над пахом видит тяжелый смог. Непроницаемый дым, маслянистый и пахнущий серой… Воздух в комнате полон далеким гулом, как от машин. И даже пока я смотрю край леса еще больше сократился. Чесотка усилилась. И боль в кишках.
Кто-то глубоко зарылся в брюхо этого мира. Хотел бы я знать, что он там ищет.
Я проспал слишком долго. Я слишком много времени давал миру развиваться самому. Я не могу встать из-за чесотки. Когда Калокки выжигали леса, боль походила на укол булавки, но разрешив им захватить весь мир, я получил экзему, и это чересчур.
Я давлю и сжимаю, чешу и чищу. Я сдуваю дым, стоящий над пахом. Я соскребаю болящую кожу и твердую коросту городов. Черные и отвратительные остатки наполняют кончики пальцев и я соскребаю их зубами.
Вскоре на земле наступает тишина. И покой.
Я должен запасти еду, на какое время, но травянистые долины скоро опять покроют мир. И, тогда, первые семена леса дадут ростки и дикий лес вернется.
И я опять буду мечтать под древним светом.
Сидя на корточках во входе в пещеру-святилище, Одноглазый, художник, дрожал, пока над головой скользили черные грозовые облака и ветер с северных ледяных пустошей стегал по травянистым лугам, изводя их пронизывающими прикосновениями.
Племя должно было собраться вместе до того, как темнеющие небеса могли пролить дождь и ударить молниями; тогда они будут толпиться у подножия утеса и выть, жалуясь на свои беды. Когда дождь пройдет, женщины выйдут из палаток, вторгнутся в пещеру-святилище и начнут кричать на Одноразового, потому что они все вымокли, а он этого не остановил.
Он сидел на корточках, глядя через луга на тростники в человеческий рост, которые колебались и танцевали под кусачими ветрами. Глупые женщины, подумал он. Глупые, глупые женщины. Они должны понимать, что он рисует для духа охоты, а не для их удобства. Они должны благодарить его за то, что их мужья приносят домой зубров, оленей и, все чаще, северных оленей, убежавших от снегов северных долин.
— Одноглазый! — прокричал детской голос. Одноглазый посмотрел вниз, туда, где маленький мальчик карабкался по склонам утеса к пещере.
— Уходи, ребенок. Убирайся! — зло крикнул старик. Но он знал, что это бесполезно. Мальчик, коричневый и грязный, вскарабкался ко входу в пещеру и, тяжело дыша, уселся на корточки. Пустой глаз Одноглазого посмотрел на него, но будущий художник больше не боялся, как когда-то.
— Я хочу рисовать.
Одноглазый разрешил седым волосам упасть на здоровый глаз, упрямо и раздраженно стиснул зубы и покачал головой:
— Уходи, ребенок. Жди охотников. — За утесом выл ветер, темное небо стало ощутимо темнее.
