Лес Кости полностью

Танцы прекратились. Люди теснились вокруг огня. В пабах раздались недовольные голоса, когда танцоры и туристы наперебой требовали новые порции эля. Этим днем правил управляемый хаос, в центре которого находился костер, чей свет подчеркивал впечатляющие детали убранства серой церкви и болотистая зелень посреди площади. Позади высоко взметнувшейся церковной башни царила темнота, хотя люди в белых плащах и черных шляпах, негромко разговаривая, непрерывно ходили через покойничьи ворота и вокруг церкви, и рассеивались, вновь появляясь на площади. Здесь они опять били в барабаны, бубны и другие музыкальные инструменты, и размахивали поддельными мечами.

Джинни бродила между ними.

Она никак не могла найти мать.

И она знала, что что-то неправильно, совсем неправильно.

Она слегка успокоилась, когда бородатый малый опять позвал танцоров морриса, и двенадцать крепких мужчин, ни один из которых не жил в Скэрроуфелле, выбежали из «Куста и Шиповника» и, звеня колокольчиками, побежали на танцевальную площадку. Здесь они засмеялись и, под нытье аккордеона, устроили потешный бой на дубинках. Потом они выстроились в линию и, звеня колокольчиками и дрыгая ногами, засмеялись опять и начали подпрыгивать в ритме танца, известного как «Гнездо кукушки»[19]. Человек в мешковатой, украшенной цветами одежде и большом вычурном колпаке запел грубую песню. Как только он начал петь, размахивая кустистой рыжей бородой, все залились смехом. Поверх сюртука он надел передник, и очень часто поднимал его, демонстрируя длинный красный баллон, привязанный между ног. На его конце были нарисованы глаза и ресницы. Зрители ревели каждый раз, когда он так делал.

Когда Джинни шла по через ярмарку к этому новому центру развлечения, к ней подошел Мик Фергюсон, который скалился и, наклонившись вперед, изображал горбуна из «Собора парижской богоматери», преувеличенно хромая и крича:

— Колокольчики. Колокольчики. Звякающие колокольчики…

— Мик… — начала было Джинни, но он уже сверкнул на нее нервной улыбкой, затесался в хаотическое движение толпы, подбежал к костру и, наконец, исчез во мгле за ним.

Джинни смотрела, как он уходит. «Мик, — подумала она. — Мик… почему?..»

Что происходит?

Она подошла к танцорам. Бородатый певец и Кевин нервно повернулись и кивнули ей. Мужчина пел:

— Я пропустила процессию, — сказала Джинни. — Не проснулась вовремя.

Кевин поглядел на нее, выглядя несчастным.

— Мать приказала мне не разговаривать с тобой… — признался он.

Она подождала, но Кевин решил, что осторожность — лучшая часть трусости.

— Почему? — спросила она, обеспокоенная его словами.

— Ты отверженная, — пробормотал мальчик.

Джинни была потрясена:

— Почему меня отвервергли? Почему именно меня?

Кевин пожал плечами, и посмотрел на нее странным ужасным взглядом, взглядом взрослого мужчины, высокомерным и ехидным.

Человек в отвратительной одежде продолжал петь:

Кевин отшатнулся от Джинни, повторяя «ку-ку», «ку-ку».

— Очень грубая песня, — сказала Джинни.

— Ты кукушка, ты кукушка, — стал дразниться Кевин.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — сказала растерянная Джинни.

— Кукушка, кукушка, кукушка, — продолжал Кевин, потом ткнул ее в пах, злобно хихикнул и понесся к пылающему костру. Слезы было навернулись на глаза Джинни, но она так рассердилась, что слезы высохли.

Она взглянула на певца, все еще не полностью понимая, что происходит, хотя точно знала, что он поет грубую песню — мужчины, глядевшие на него, гоготали, как ненормальные. Немного подумав, она ускользнула к церкви.

Стоя у покойничьих ворот, она смотрела на вспышки огня, освещавшего лица толпы, беспокойное хождение взад и вперед, пляски и прыжки… слушала смех, музыку и далекое завывание ветра, раздувавшего огонь и заставлявшего пламя яростно и опасно наклоняться к югу. И спрашивала себя, где, во всем этом хаосе, должна быть мама.

Мама всегда поддерживала ее, она была так добра с ней, так ласкова. Джинни жила в доме на старой дороге с того времени, когда ее настоящие родители погибли в огне. И по ночам, когда домом завладевал ночной кошмар, мама всегда утешала Джинни. Очень скоро Джинни начала считать ее своей настоящей мамой, и вся печаль и горе быстро растаяли.

Где же Мама? Где она?

Она увидела мистера Бокса, который медленно шел через толпу, держа печеную картофелину в одной руке и стакан пива в другой. Она побежала за ним и дернула его за сюртук. Он едва не задохнулся своей картофелиной и нервно оглянулся, но тут же услышал ее голос и, хмурясь, нагнулся к ней. Отбросив прочь остатки картофелины, он поставил стакан на землю.

— Привет, Джинни, — озабоченно сказал он.

— Мистер Бокс, вы видели мою маму?

Он опять с беспокойством посмотрел на нее, его доброе лицо превратилось в беспокойную маску, борода дергалась: