Коган посмотрел на мальчишек, улыбнулся, но потом погрустнел, вспомнив Ольгу, которую пришлось оставить мертвой в кабине самолета. Больное воспоминание, нехорошее. Всю жизнь его будет мучить эта картина, когда он уходил, оглядываясь, а она сидела, склонившись головой к приборной доске. А еще мальчишки рассказали, что полицаи приводили местных стариков, чтобы они похоронили летчицу. А самолет немцы не смогли вытащить. Поврежден сильно.
– Ну, спасибо за хлеб-соль, – решил сменить тему разговора Коган. – Пора бы и честь знать, а долг платежом красен! Ну, где вам тут мужские руки нужны в хозяйстве? Я не ахти чего могу руками, но все же навыки у меня кое-какие есть. Задержусь у вас, помогу. А то Красная армия хоть и наступает, но война есть война. Как оно еще на фронте сложится! А у вас детвора малая вон бегает.
– Вот спасибо, Борис Михайлович, правда поможете, задержитесь? – всплеснула руками Марфа Ивановна. – У нас печек в двух землянках нет. Железные бочки, которые использовали зимой, прогорели, а там детишки, там тепло нужно, сырость же. А ребятишки нашли у ручья глиняную почву. Хорошая такая, аж маслянится! Они там кирпичи лепят и сушат. Их сюда бы перетаскать, обжечь в огне, чтобы прочные были. Это чтобы там зря дрова не жечь, лишнего дыма чтобы не было. А тут и кирпич обжигается, и пища готовится. Опять же, дров много надо напилить, наколоть. Где двум мальцам такое успеть сделать! А потом бы стену у нашего зимнего сарая поправить. Подгнили столбы, заваливается стена. А если до зимы придется жить? Зимы тут лютые бывают, снежные. Померзнут коровы и лошадки наши.
«Вот я и попал в бабьи руки, – с усмешкой подумал Коган. – Понравлюсь, так вообще не отпустят». Потерев деловито руки и подмигнув мальчишкам, он бодро заявил:
– Ну показывайте свой кирпичный заводик!
Мальчишки повели гостя на край поляны, где лежали грубо сколоченные носилки с бортиками и пара десятков подсохших глиняных кирпичей. Относительно ровных и одинаковых по размеру. Видимо, делали их в одной форме. Коган с сомнением осмотрел носилки.
– Слушайте, хлопцы, а далеко ваши залежи глины? Нельзя на телеге или на волокуше с помощью лошади возить ваши кирпичи? И сразу много можно привезти, и силы тратить не надо.
– Нельзя, мы пробовали, – шмыгнул носом Митяй. – От тряски разваливаются. А те, что не развалились, при обжиге трескаются. Только носилками и на руках. Больше никак.
– Ну, значит, поднатужимся, – засмеялся Коган и поднял на плечо носилки. – Я с одной стороны, вы вдвоем – с другой. Так и натаскаем строительные материалы. А потом дрова напилим, наколем. А когда обжигать будем, у костра я вам разные истории из жизни расскажу, про войну, про наших советских героев! Вы знаете, что та девушка, что в самолете мертвая сидела, – не единственная такая храбрая. Их таких целый полк! И они ночами летают на таких вот легких самолетах и бомбы немцам на головы сбрасывают.
– Ух ты! – восхитился Прохор. – И не боятся!
– Боятся, – грустно ответил оперативник. – Знаю, что боятся. На войне только дурак не боится. Но другое дело, когда ты свой страх перебороть можешь, когда тебе Родина важнее собственной жизни. Тогда люди и на подвиг идут, и за Родину умирают. А ведь иначе никак. Так на Руси всегда было, потому наша страна и жила свободно и счастливо. А вот напал враг, снова всем миром его изгоним и снова будем светлую жизнь строить…
Коган осекся и замолчал. Они проходили мимо нескольких холмиков среди сосен. На каждом холмике – грубо вытесанный православный крест и табличка. Вот оно, кладбище маленькой колонии в лесу, беженцев, которые спасали детей и выжили в лесу, два года выживали. Таблички, вытесанные топором, и на каждой ножом или горячим гвоздем выжжены имена и фамилии. И возраст. Вот и Акимыча они похоронили, который на первых порах все тут мастерил, с помощью чьих рук и выжили в первую осень и зиму бабы с детьми. 76 лет. А вот и ребятишки, что, видать, заболели, простудились и померли. «5 лет Маша, 8 лет Агриппина, 2 года Настя». И взрослые женщины. Три могилки взрослых женщин.
Коган остановился и уставился на табличку с крестом. И на табличку, на которой было написано «раб божий Отто». Немец? Оперативник подошел ближе. А могилка свежая, не прошлогодняя. Он обернулся в сторону ребят, те стояли и хмуро смотрели вдаль, шмыгая носами.
– А это кто тут похоронен? – спросил Коган. – Немец?
– Ну немец, – буркнул Прохор. – А чего такого? Раненый был. Помер. Похоронили, как и других. Бабы настояли…
Городок был небольшой, но здания, построенные из камня, в нем имелись. И площадь в самом центре, где заседал местный райисполком. Правда, там уже не стояла скульптура Ленина – символ советской власти сломали фашисты. Но постамент остался. «Ничего, – подумал Буторин, – новый поставим, было бы на что и кому ставить. Выжившие возродят этот мир, так всегда было и во все времена».
