В одном Лесков и мемуаристки заметно расходятся: последние не подтверждают скуку, приписываемую «знаменцам» автором «Некуда». Кажется, ни Жуковской, ни Маркеловой скучно не было, обитатели Дома легко находили, чем себя развлечь: у них читались лекции; их постоянно посещали гости, от Некрасова и Пыпина до Левитова и Николая Успенского; по вечерам не смолкали споры и разговоры. Но во всём остальном очертания коммун, вымышленной белоярцевской и реальной слепцовской, совпадают, а Лиза Бахарева – вылитая Мария Коптева. Из этого можно сделать три заключения.
Первое. Лесков действительно описывал своих знакомых и их жизнь. Если это были и не «фотографические снимки», то уж точно портреты с натуры.
Второе. Возможно, эксперимент со сравнением «Некуда» и написанных 40 лет спустя воспоминаний Екатерины Жуковской не совсем чист. Хотя ни одной ссылки на Лескова в «Записках» нет, можно предположить, что Жуковская зачитала роман до дыр и глядела на коммуну глазами его автора – отсюда и столько совпадений: к 1905 году ее воспоминания были «отформатированы» Лесковым.
Третье. Сам Лесков в том, что описал знакомых, не видел большой беды, а тем более доносительства. Его приятель, журналист Владимир Осипович Михневич, вспоминал:
«В то время, когда “Некуда” печаталось в “Библиотеке для чтения”, случилось мне в Киеве быть в одном доме и встретиться там на тот раз с одним очень близким родственником покойного Н. С., которого тогда я лично, конечно, еще не знал и никогда не видал. Зашла речь о романе и его авторе, причем родственник Лескова полусерьезно, полушутливо, с родственной снисходительностью попрекнул его таким, как теперь помню, замечанием:
– Да что – пишет он хорошо; неладно только, что описывает всё своих же родных и знакомых, и со всей, так сказать, подноготной!
Когда гораздо позднее, познакомившись и сблизившись с покойным, я как-то в разговоре вспомнил и передал ему эту родственную критику, он улыбнулся своей оригинальной манерой и возразил коротко и вполне резонно:
– А с кого ж нам списывать, как не с живых людей, которых всего ближе и лучше знаешь! Не из пальца же высасывают свои “типы” и великие мастера»379.
Завершается путаный, а всё-таки талантливый роман неожиданно: после описания очередной мучительной сцены между доктором Розановым и снова нагрянувшей к нему женой Лесков внезапно переносит действие туда, где оно когда-то начиналась.
Снова бушует лето, зной спал, наступил вечер.
«Готовая к покосу трава тихо стояла окаменевшим зеленым морем; ее крошечные беспокойные жильцы спустились к розовым корням, и пестрые ужи с серыми гадинами, зачуяв вечернюю прохладу, ушли в свои норы. Только высокие будылья чемерицы и коневьего щавелю торчали над засыпающим зеленым морем, оставаясь наблюдать, как в сонную траву налетят коростели и пойдут трещать про свои неугомонные ночные заботы»380.
По вечернему лугу едет молодой купец Лука Никонович Маслянников. Именно ему назначено произнести под занавес программный монолог. Человек он солидный и предприимчивый:
«Схоронив три года тому назад своего грозного отца, он не расширял своей торговли, а купил более двух тысяч десятин земли у камергерши Меревой, взял в долгосрочное арендное содержание три большие помещичьи имения и всей душой пристрастился к сельскому хозяйству»381.
Лука – деятель, прожектер в лучшем смысле этого слова: хочет создать у себя в имениях пожарную команду, ремесленную школу, больницу.
«Чего доброго, нате вам, еще и театр заведем. Знай наших!» – мечтает он вслух. Зять отвечает ему с улыбкой: «Заведи, заведи, а наедет на тебя какой-нибудь писака, да так тебя отделает, что все твои восторги разлетятся», – после чего роман и выруливает на финишную прямую, несется по ней птицей-тройкой:
