«Розанов писал свою диссертацию. Неделя шла за неделей, и уже приближались рождественские праздники, а Розанов не делал ни шагу за ворота больницы. Он очень хорошо знал, что слухи о его “подлости” и “шпионстве” непременно достигли до всех его знакомых, и сначала не хотел идти никуда, чтоб и людей не волновать своим появлением, и себя не подвергать еще длинному ряду незаслуженных оскорблений. Оправдываться же он не мог. Во-первых, всё это было ему до такой степени больно, что он не находил в себе силы с должным хладнокровием опровергать взведенные на него обвинения, а во-вторых, что же он и мог сказать? Одни обвинения были просто голословные клеветы или подозрения, для опровержения которых нельзя было подыскать никаких доказательств, а других нельзя было опровергать, не подводя некоторых людей прямо к неминуемой тяжелой ответственности»364.
Как и Розанов, Лесков ушел из шумной компании, в деле социалистической революции разочаровался и если до выхода «Некуда» не был обвинен в «шпионстве», то уж после – несомненно.
Масштаб начавшейся травли несравним с «пожарной» историей. Записные остряки упражнялись в злословии взахлеб и наперебой. Некоторые их отзывы мы уже приводили выше. Самое время проверить, до какой степени Лесков был точен в описании реальных лиц и фактов, действительно ли делал «фотографические снимки».
Понять это довольно просто – достаточно сопоставить роман и документальные свидетельства. Работа эта отчасти уже проделана критиком, беллетристом и автором проницательных пародий Александром Алексеевичем Измайловым в неоконченной книге «Лесков и его время»365. Измайлов положил рядом текст «Некуда» и воспоминания Авдотьи Панаевой. Портрет Слепцова в этих сочинениях во многом совпал – несмотря на то, что Лесков пишет его с презрением, а Панаева с симпатией, «рукою в бархатной перчатке». Позерство, неутомимость, обилие скоротечных любовных связей, умение говорить с людьми низшего класса, попытки организовать просветительские лекции для женщин – всё это есть и в Белоярцеве кисти Лескова, и в Слепцове кисти Панаевой. Измайлов ссылается и на несколько фантастические воспоминания Николая Успенского, которые тот записал более чем 20 лет спустя после событий; тем не менее в главном Успенский совпадает и с Лесковым, и с Панаевой – его Слепцов тоже денди и фат: «На нем была щегольская куртка, а на голове красовалась шапочка с золотой кисточкой»366. Добавим, что отдельные черты Слепцова («баловень женщин», превосходный рассказчик), а также многие детали распорядка и быта коммуны (лекции, чаепития, частые гости) в воспоминаниях одной из ее участниц, Александры Григорьевны Маркеловой, также изображаются похоже367.
В этом отношении особенно интересен ключевой персонаж романа Лиза Бахарева. В отличие от Розанова, она развивается, меняется на глазах. Написана Лиза с очевидной симпатией, хотя явно не слишком близка автору.
Ее образ Лесков создавал, опираясь на впечатления от знакомства с уже упоминавшейся Марией Николаевной Коптевой – дочерью статского советника, которая, сблизившись с нигилистами, покинула родительский дом и переехала в Знаменскую коммуну. Но если карикатуры Лескова на Слепцова, Ничипоренко и других социалистов подробно изучались, пара Лиза Бахарева – Мария Коптева никогда не рассматривалась исследователями. Между тем весьма детальный документальный рассказ о Коптевой сохранился в «Записках» Екатерины Ивановны Жуковской, в первом замужестве Цениной (1841–1913), уникальность которых заключается в том, что мемуаристка сама жила в Знаменской коммуне, а до этого училась с Марией в Институте благородных девиц.
Екатерина Ивановна написала воспоминания в 1905 году, давно отказавшись от социалистических увлечений ранней молодости, как и ее супруг, юрист и автор некрасовского «Современника» Юлий Галактионович Жуковский, встреченный ею как раз в Знаменском доме. Пережив юношеский радикализм, Юлий Галактионович сделал чиновничью карьеру и под конец жизни даже стал сенатором. Похожая трансформация взглядов от радикализма к умеренности, вероятно, произошла и с Екатериной Ивановной, чьи рассказы о жизни в коммуне проникнуты иронией – впрочем, довольно снисходительной.
