Не спалось, хоть ты тресни!
Оставалось только позавидовать Чиграшу с Жиганом, которые, утомленные перипетиями прошедшего дня, почивали на слежавшихся матрасах сном добрых праведников. В головах ни дурных, ни хороших мыслей – полная бездонность, точно такая же, как развернувшаяся над головой тьма.
В какой-то момент захотелось закурить. Вдохнуть в себя горькой терпкой отравы, подержать ее до согревания кишок – и выпустить восвояси. По собственному опыту Свояк знал, что после подобной терапии наступает расслабление. Руки и ноги тяжелеют, будто бы к ним привязывают дополнительный груз, и сил остается ровно настолько, чтобы доплестись до постели и забыться беспробудно до самого рассвета.
Курить на чердаке Свояк не стал, решил спуститься вниз. Взяв с табуретки пачку папирос и коробок спичек, осторожно, чтобы не разбудить спящих, ступил на шаткую лестницу. Ступени помалкивали – ни скрипа, ни треска, – как если бы дали обет молчания. Только негромко и коротко, явно стыдясь своей бестактности, пискнула под ногами половица, а потом вновь воцарилась безмятежность.
Свояк отошел в сторонку и через слегка приоткрытую дверь увидел на лавке спящего прямо в одежде Свирида. Вместо подушки – правая ладонь, левая дисциплинированно лежала на боку.
Свояк невольно усмехнулся: значит, парню обломилось. Не мудрено, сказано же было, что Марыся – девка с норовом. Не для него. А еще, видно, в довесок, огреб по полной, а вот идти на чердак не позволило самолюбие. Вот и решил остаток ночи коротать на лавочке.
На третьей затяжке Свояк услышал приглушенные голоса, раздававшиеся со стороны двора. Прислушавшись, разобрал: женский принадлежал Марысе, а второй – явно мужской. Затушив папиросу, он вышел в огород и у изгороди – в тени ветвистой яблони – разглядел Марысю, разговаривающую с высоким широкоплечим парнем.
Блеклый свет луны позволял увидеть лицо молодого мужчины с острыми чертами лица, показавшимися ему хищными. Только усы, отпущенные книзу в большую подковку, добавляли некоторую мягкость. Одежда – смесь гражданской и военной: так одевается большинство населения Станиславской области. На ногах – немецкие высокие офицерские сапоги из мягкой кожи. Сильный, высокий, он походил на могучего лося, крепко потрепанного жизнью, но еще достаточно сильного.
Склонившись над ней, мужчина что-то оживленно говорил Марысе. В какой-то момент он обхватил ее за плечи и попытался притянуть к себе, но она проворной ящеркой выскользнула из его объятий. Свояк невольно усмехнулся: что же это за женщина, что буквально всех мужиков в грех вгоняет?
Марыся что-то произнесла в ответ, а потом, запахнув на груди кофту, решительно развернулась и зашагала к дому. Опасаясь столкнуться с хозяйкой во дворе, Свояк вжался в угол. Чем-то серьезно озабоченная женщина, опустив голову и не глядя по сторонам, прошла мимо и, отворив скрипучую дверь, вошла в избу.
Немного подождав и убедившись, что Марыся не вернется, Свояк поднялся на подловку и лег на жесткий матрас. Некоторое время он наблюдал в окошке мертвенно-бледную луну, размышляя, а потом как-то незаметно уснул. Выключился, как разбитая лампа Ильича. А дальше его мягко приняла темнота…
Проснулся Свояк от звонкого женского голоса, который назойливо звал к столу. Чиграш с Жиганом уже спустились, и их негромкие реплики он слышал возле самой лестницы. Сейчас он чувствовал себя несравненно лучше. Даже ощущал какой-то прилив физических и душевных сил, какой нередко испытывал перед важной работой. Все складывалось значительно лучше, чем можно было ожидать: и кров, и хлеб, и баба тут…
Глянул в помутневший осколок зеркала, закрепленного на балке. На него посмотрел тридцатитрехлетний худощавый мужчина с трехдневной щетиной. Взгляд емкий, острый, буквально пронизывающий насквозь. В густой серой щетине усмотрел несколько седых волосков. Расстроился. Не юноша, конечно, но и раньше времени не хотелось бы дряхлеть…
Свояк спустился по короткой лестнице вниз. Надо же, как меняются ощущения! А ведь вчера эта лестница показалась ему невероятно длинной – поднимался по ней, как будто бы взбирался к самому небу. Вот что значит усталость.
– Хлопцы, давайте к столу, уже картошка готова, – выкрикнула в приоткрытую дверь хозяйка.
В этот раз на ней было белое длинное платье, сужающееся книзу, с расширенным подолом, с небольшим узким поясом, обтягивающим тонкую талию. На ногах все те же сапожки с узорами.
Дружно прошли в горницу. Окна предусмотрительно задернуты занавесками. На столе пузатый чугунок, до самых краев заполненный горячей картошкой. В глиняной глубокой миске лежал свежий кусок масла. В крынке – молоко; в центре стола на большом белом блюде возвышался каравай хлеба, укрытый расшитым полотенцем с длинной бахромой.
Свирид сидел в горнице и хмуро посматривал на вошедших. Симпатию к уголовникам он не питал, чего даже не пытался скрывать; только неумолимая сила обстоятельств смогла свести его с ними за один стол.
