Шли довольно долго. Сначала по неровной лесной дороге, пробираясь порой через густые кусты. Несколько раз он едва не упал, но, подхваченный руками сопровождающих, сумел удержать равновесие. Потом по отлогой поверхности. Однажды он даже провалился в неглубокую яму, наполненную сухими ветками, и, прежде чем выбрался, крепко ободрал руки. Наверняка царапины останутся надолго и будут нарывать. Опасаясь вызвать неудовольствие сопровождающих, Свирид ни разу даже не выразил неудовольствия и не притронулся к повязке, которая буквально стиснула череп.
Часа через три с половиной все тот же стрелец, видно, старший в этой связке, равнодушно сообщил:
– Пришли.
Пахло хвоей, к которой примешивался запах дыма, каковой встречается только вблизи жилья. На несколько минут Свирид был предоставлен самому себе. Слышал, как стрельцы переворачивают что-то тяжелое, потом прозвучал все тот же знакомый голос:
– Проходи… Только голову малость пригни, а то лоб расшибешь.
Свирид сделал несколько осторожных шажков. Почувствовал под ногами твердь, какая может быть только от камней, и уже смелее пошел прямо навстречу застоялому теплу. Кто-то стоявший рядом стянул с его головы повязку, и Свирид увидел, что стоит в центре сравнительно небольшого помещения со стенами из крепкого елового бруса. Двумя узкими лучами по обе стороны от комнаты уходили коридоры, за которыми просматривались освещенные клетушки.
– Тебе сюда, – указал тот же стрелец на правый коридор.
– Понял, – сказал Головня и зашагал прямо на яркий свет.
В польском кителе за большим столом сидел долговязый худощавый человек, в котором Свирид без труда узнал Ивана Кандибу. По заверениям его ближайших людей, куренной старшина обладал непостижимой, не людской, самой что ни на есть звериной интуицией. У каждого, кто с ним разговаривал, возникало ощущение, что он видел людей насквозь, и его окружение не без основания приписывало ему сверхъестественные мистические способности, уходящие далеко за рамки обычного понимания.
– Слава Украине!
Увидев гостя, атаман неожиданно и широко улыбнулся:
– Героям слава! Чего менжуемся? Проходи!
Уже уверенно, сбросив с плеч груз былого напряжения, Свирид прошел в комнату. В большом помещении кроме самого краевого старшины находились еще двое мужчин. Один был одет в простоватую гражданскую одежду, каковую обычно носят в пригородах крестьяне; совершенно непримечательной наружности, с короткими русыми волосами и слегка выступающим подбородком, выглядел равнодушным. Другой – круглолицый, с мальчишескими ямочками на щеках, в черных брюках и во френче – взирал на вошедшего Свирида с откровенным любопытством.
– Не дрейфь, тут все свои, – успокоил Кандиба. – Садись вот сюда, – показал он на стул, стоявший рядом.
Поблагодарив и окончательно справившись с первоначальной тревогой, Свирид сел на предложенный стул.
– Может, поесть хочешь? – предложил атаман.
На столе в глубоком блюде, укрытом белоснежной марлей, лежало несколько кусков аппетитного белого хлеба, который буквально притягивал взор. Рот невольно наполнился обильной слюной. Ел только утром, но отведанное полноценным завтраком назвать было трудно – всего-то два сухаря! – запил теплой водой и пошел в караул, где простоял несколько часов.
Не без труда отвел от кушаний взгляд и равнодушным голосом, как ему очень хотелось верить, произнес:
– Не хочу. Перекусил уже.
На губах щекастого появилась добродушная ухмылка. Второй, тот, что был в гражданской одежде, изобразил нечто похожее на улыбку. Прежняя серьезность отступила. Может, это вовсе и не инквизиция, а обыкновенный разговор единомышленников.
– Ну, если ты не хочешь… У меня к тебе будет пара вопросов, – заговорил Кандиба. – Контрразведка москалей тебя допрашивала, когда задержали?
– Допрашивали, только я им ничего не сказал.
– Тебя били?
– Нет. Не успели, наверное… Сказали, что еще допросят. Если бы не эти уголовники, – Головня печально покачал головой, – мне бы оттуда не выбраться.
– Как тебе удалось сбежать? За двести лет из Станиславской тюрьмы никому не удалось выбраться. Мы ведь тебя уже того… похоронили! Сам ведь знаешь, что с нашим братом они там делают… Особенно не церемонятся.
Свирид Головня посмотрел на человека в польском обмундировании, а потом перевел взор на добродушного толстяка, сцепившего на животе пальцы. В присутствующих не было ничего зловещего и ничего такого, что могло хотя бы насторожить или вызвать какое-то отторжение. А толстячок и вовсе душка, будто бы сельский священник – перед таким только исповедоваться!
– Знаю… Мне повезло, – честно отвечал Свирид Головня, – со мной в камере сидели трое уголовников. Они сумели устроить побег, ну и меня с собой прихватили.
– Устроили, говоришь… Интересно. Это каким же образом?
