От крика филина ухнуло вниз сердце. Секунда, вторая – и тяжелые горючие снаряды с грохотом покатились по рельсам, наверху загалдели часовые, перекрикиваясь между собой. Застучали шаги по ступеням.
Канунников вскочил на ноги, вжался в стену сбоку от проема, приготовил руку с зажатым в ней ножом. С другой стороны насыпи потянуло запахом гари, но огонь не разгорался, лишь черный дым окутал пузатую железную емкость в середине отстойника с вагонами. Часовой наверху замедлил в нерешительности шаг и громко позвал напарника:
– Gustav, was ist los? Gustav![5]
На той стороне раздался короткий вскрик, после которого часовой совсем застыл на месте. Он явно боялся идти дальше, напуганный запахом гари и непонятным криком с соседней вышки.
Саша метался внизу, не понимая, как действовать дальше. Подниматься наверх опасно – фриц пальнет из автомата, но и уходить без добычи нельзя. Они так рисковали, чтобы провернуть операцию, и что теперь?
Тут грохнула за насыпью цистерна, в воздухе прокатилась волна страшного жара, со свистом полетели осколки металлических стенок. Немец наверху в ужасе взвизгнул и застучал сапогами по ступеням вниз.
Канунников напрягся всем телом. Как только шаги загремели совсем рядом, лейтенант прыгнул что было сил на немца и свалил его на землю. Автомат отлетел в сторону. Александр со всей силы вогнал лезвие ножа в шею, потом еще раз и еще. На руки хлынула теплая струя крови, тело под ним трепыхнулось и затихло. Мертв. Александр подхватил автомат, охлопал лежащий труп, вытащил из кармана зажигалку, снял с пояса две гранаты.
Из-за угла вдруг на него полыхнуло пламенем, Канунников вскочил, выставив впереди себя нож. Но это был Василич. Закопченный до черноты после взрыва цистерны, он перебежал через пути, таща в руке самодельный факел – пылающую доску.
– Я поджег вторую вышку, давай этого внутрь, на лестницу тащи! Подпалим так, чтобы обгорели. Не поймут, что их ножом порешили.
Сашка кинулся затаскивать труп в узкий проход деревянной постройки:
– А кровь как же?
– Землей присыплем. – Капитан ткнул в придорожные отвалы и закинул горящую доску на верхнюю ступеньку.
Пламя на сухом дереве занялось быстро, поплыло огненной стеной по темным доскам, укрыло черным дымом мертвого фашиста и рвануло вверх к воздуху на площадке для наблюдения. Саша со всех ног бросился к краю дороги, ведущей в сторону лагеря, выпростал сорочку из брюк, нагреб туда земли и кинулся обратно. Он высыпал кучу на лужу крови и принялся притаптывать сапогами. Железная рукоять автомата больно стучала по плечу от каждого движения, лицо горело от огня, что гудел неподалеку, превращая деревянную вышку в черную головешку.
– Нет, видно! – Он в отчаянии смотрел на бурые лужи, что натекли из перерезанного горла фашиста.
Канунников разглядел валяющийся неподалеку кусок рельса.
В воздухе завыли сирены – охрана лагеря заметила пожар и подняла тревогу.
Капитан Романчук бросился к парню:
– Уходим, сейчас здесь будут фашисты! Быстрее!
– Сейчас, сейчас, – приговаривал Канунников, подходя как можно ближе к полыхающему строению.
Огонь невыносимо больно жалил лицо, норовя опалить волосы и ресницы, языки пламени тянулись к нему, желая получить новую добычу. Лейтенант закрыл глаза, наклонил голову и ринулся вперед. Раз – удар шпалы выбил нижние доски, так что горящая башня со стоном накренилась вбок. Сквозь треск огня донесся голос Василича:
– Сашка, назад!
От невыносимой боли Канунников закрыл глаза, наклонился вперед и со всей силы во второй раз обрушил тяжелую железяку на деревянный бок. Тут же отшвырнул свое орудие и прыгнул в сторону из облака дыма с искрами. От гари глаза сильно щипало, весь мир плыл черными пятнами. Командир подхватил его под локоть, протащил с десяток метров и швырнул в кусты чертополоха у насыпи. За их спинами с грохотом взметнулся сноп искр и пламени, в стороны разлетелись остатки рухнувшей вышки, накрыв своими останками следы партизанской операции.
– Успели, – хрипло выдавил капитан и тут же вжался всем телом в землю за жидкими ветками.
По дороге с ревом мчались грузовики, полные солдат: из-под тентов блестели каски, торчали стволы автоматов. По команде офицера фашисты с лопатами кинулись растаскивать остатки сгоревших вышек, часть солдат выстроилась в цепочку, по которой пошли ведра с песком. Два офицера пробежали вдоль путей, застыли на краю платформы, о чем-то бурно переговариваясь.
Канунников в кустах содрогался от мучительных позывов кашля, горло раздирало после гари и горячего воздуха. Пальцы Романчука больно впились ему в плечо. Капитан смотрел на парня с мольбой – терпи!
Эсэсовцы прошлись по путям туда и обратно, выискивая чужие следы. Наконец один из них пожал плечами и буркнул:
– Nichts![6]
Они зашагали назад. Лишь когда немцы вернулись к грохочущим баграми и ведрами солдатам, Александр разрешил себе закашляться в рукав. Содрогаясь от мучительных судорог в горле, он выдавил:
– Пить, воды бы.
