От страшной находки даже опытный командир лесного отряда оторопел. Измученный многочасовой засадой, он застыл на тропинке, сжимая в смятении бумажку.
Зоя взволнованно прошептала рядом:
– Ребята, они же подмоги просят. Как же мы… совсем же рядом были. Неужто бросим их? Спасать ведь надо. Детишки там.
Петр Васильевич схватился вдруг за автомат, подчиняясь порыву немедленно броситься к железной дороге и попытаться освободить заключенных. Но оглянулся в черный провал густого леса, где ждали его жена и сын, и рука повисла в бессилии. Зоя без отрыва смотрела на него, ее глаза наполнялись слезами. Василич опустил голову, резко развернулся и зашагал по тропинке, Канунников с девушкой молча пошли следом. Общее впечатление было тяжелым, осязаемым, как камень, который навалился и давит на грудь, мешая свободно дышать.
Возле лагеря их уже ждали члены отряда. Никто не спал в нетерпении встретить своих бойцов. При виде перемазанных в саже смельчаков товарищи облегченно вздохнули. Баум, сидящий у костра под огромным одеялом, беззвучно пробормотал:
– Барух Ашем!
Капитан Сорока кинулся к ним с радостным возгласом:
– Ура, товарищи! Оружие есть, можем теперь смело идти к своим! Утром! Нет, днем опасно. Лучше сегодня же соберем вещи и выдвигаемся на восток. Ночью будем идти, а днем отсиживаться подальше от немецких патрулей! – Он вдруг осекся, поняв, что никто не поддерживает его ликование.
Романчук протянул записку от заключенных. Сорока вполголоса зачитал коротенький текст. Первой не выдержала Зоя:
– А как же люди в концлагере? Неужто бросим их помирать?
Ее вопросы ударились о стену молчания. Взгляд девушки метался беспомощно от одного к другому. Лиза подошла и без единого слова обняла ее за плечи, но девушка в отчаянии протянула руку к Канунникову:
– Саша, что ты молчишь? Ты что, тоже уходить собрался? А как же лагерь? Люди?
Лейтенант, опустив голову, упрямо молчал. Все-таки и Сорока, и капитан Романчук старше его по званию, по армейскому уставу он должен им подчиняться. Хотя ему так хотелось выкрикнуть в ответ: «Да, они умирают! Мы должны им помочь. Я был там! Я знаю, что такое концлагерь! Я знаю, что такое пытки! Они страдают каждую минуту на холоде, босиком, без одежды! Их пытают, убивают, измываются! Мы – их единственный шанс на спасение!»
– Товарищи, Зоя, Саша, Елизавета. – Голос у Сороки стал вкрадчивым. – Я понимаю, что вы хотите помочь несчастным. Мы, конечно, за гуманизм. Но – за разумный гуманизм! Жертвовать своими жизнями ради сомнительной возможности спасти кого-то из фашистского плена неразумно. Лагерь для нас – неприступная территория. У нас есть оружие, теплые вещи и запас продуктов. Сейчас не стоит терять время, надо идти на восток, к своим! Вы подумайте сами, что мы можем? Отряд, лесная гвардия? Нас восемь человек, а там сотни вооруженных фрицев. – Особист понизил голос почти до шепота, бросил настороженный взгляд на Франтишека, который слушал внимательно, пытаясь понять чужую речь. – Поляк и товарищ Баум – они же, по сути, чуждые элементы. Беглый крестьянин и нэпман, даже не советские граждане. Они могли бы поискать убежище у местного населения, а мы – вернуться домой. Останемся здесь – погибнем. Бессмысленная смерть, никакой пользы мы не принесем.
Тут Канунников не выдержал, он неловко достал из-за пазухи скомканную листовку, которую передала ему Агнешка, и попросил Баума:
– Переведите им.
Старик заговорил, раскачиваясь будто во время молитвы:
– Это фашистская листовка. Здесь написано, что до конца войны осталось несколько месяцев. Москва капитулировала, с большевизмом покончено. Немцы предлагают местным жителям работать на Германию, устроиться на работу в лагерь.
От каждого слова у Александра каменело все тело. Хорошо, что на поляне темно, никто не видит, как от его лица отхлынула кровь и мелко задрожали руки. Когда Баум замолчал, он заговорил:
– Товарищи, мы ведь не знаем, сколько километров до фронта. Что, если Красная армия и правда отступает, фронт сдвигается в глубину страны. И мы…
Он так и не смог выговорить страшное словосочетание – «не сможем вернуться на родину». Все слова, как волны о камень, разбились об убедительный, твердый тон Сороки:
– Товарищ лейтенант, вы же партиец, советский гражданин, кадровый офицер! Сами посудите, разве можете вы доверять такому источнику? А если это провокация? Неужели вы верите, что наша огромная страна вот так легко сдалась армии какого-то Гитлера? Это контрпропаганда, а вы ей поддаетесь. Понимаю, после лагеря страшно принимать смелые решения, рисковать жизнью. Но ведь вы здесь, в подполье, в окружении товарищей, опытных людей. Товарищ капитан, что же вы молчите? Вы все-таки командир нашего отряда.
