Неизвестно, как бы Клим поступил дальше, если бы в этот момент из дома не выскочила полная моложавая женщина в темном траурном платье, по всему видно, жена молодого хозяина. Она была ему под стать, такая же коренастая, с грубыми чертами серого от горя и опухшего от слез лица.
— Балодис, — заголосила женщина, повисая всей своей грузной фигурой на широких плечах мужа, — не тронь их! Брось вилы! Посадят, не справлюсь я одна с хозяйством!
Следом за ней из дома с ревом и криком: «Папа, родненький, отступись!» выбежали четыре разновозрастные девочки. Старшей из них было лет семнадцать. Они тоже повисли на отце, не давая ему взять в руки злосчастные вилы. У молодого Эхманса задрожал квадратный бритый подбородок, рука, которая держала черенок, безвольно упала вдоль приземистого туловища, и суровый на вид мужик вдруг горько заплакал, страшно кривя лицо, кусая черствые серые губы.
— Так-то будет лучше, — сказал Орлов, убирая ладонь с кобуры. — Мы долго не задержим. — И он упругим шагом, не глядя на дружное, убитое горем семейство, первым направился к дому.
На всякий случай с опаской поглядывая через плечо, за ним двинулись Еременко и Лацис. Милиционеры, тяжело ступая по скрипучим порожкам, вошли в дом, прошли в горницу.
Посреди нее на широкой деревянной лавке, накрытой свежим белым полотном, лежал покойник. Торжественно обряженный в черный пиджак, старый Эхманс с заостренным носом и серым с синеватым отливом пухлым лицом был похож на восковую куклу. Его узловатые, шишкастые руки труженика были сложены на груди, держали четырехконечный крест. Поверх же тела во всю его длину лежала двуручная железная пила, а под лавкой помещалась целая охапка стрекачей крапивы. Все это делалось согласно народному поверью для того, чтобы в жару сохранить мертвое тело покойника от преждевременного разложения. А еще некрашеный, чисто выскобленный пол был слегка присыпан желтым речным песком. Неподалеку на двух табуретках высился ворох живых цветов, предназначенных для украшения гроба.
На низеньком стульчике у стены, облокачиваясь на колени, сидела горестно согбенная старуха в темном траурном платье. Ее бесцветные от старости губы беззвучно шептали молитву.
— Здравствуйте, — негромко произнес Еременко, но старуха даже не пошевелилась: то ли не услышала, то ли не посчитала нужным ответить.
Заметив живую мимику Орлова, которая означала оставить старуху в покое, Еременко, старательно ступая по скрипучим половицам на цыпочках, первым подошел к покойнику. Бросив еще раз косой взгляд на его жену, он осторожно расстегнул пуговицы на груди старого Эхманса, завернул чистую белую рубаху. Рваное входное отверстие от пули находилось точно в том месте, где располагалось сердце.
— В СМЕРШе я повидал разные раны от пуль, — приглушенным голосом сказал Еременко подошедшим коллегам. — Судя по характеру входного отверстия, стреляли из вальтера. Хорошо было бы извлечь пулю, но это в нашем случае нереально. И стрелял человек очень меткий, обладавший навыками едва ли не снайпера.
— Бог с ней, с пулей, — так же негромко ответил Орлов. — Главное, что суть поняли. Потом надо данные осмотра обязательно занести в протокол.
Еще немного посовещавшись возле трупа, оглядев его на предмет других ран, оперативники направились тихим шагом к выходу, и тут неожиданно старуха подала свой скрипучий голос, не поднимая низко склоненной головы, продолжая смотреть перед собой в пол невидящим взглядом. Жена Эхманса оказалась более сговорчивой, хотя у нее ничего и не спрашивали.
— Они лошадь у него отняли, — проговорила она, и ее острый подбородок задрожал. — Покойный давно собирался отправиться на базар, продать поросенка и немного яблочного вина… Они у него и поросенка украли… и бричку… и вино… Живодеры.
— Тетушка, — сказал Эдгарс Лацис, — мы их обязательно найдем. Можете даже не сомневаться. И накажем по всей строгости советских законов.
Всхлипнув, старуха перекрестилась, промокнула концами платка глаза, уголки скорбно сжатых губ и опять притихла, упершись потухшим взглядом в пол.
Еременко скорым шагом вернулся к покойнику, потрогал его правую заметно деформированную стопу с надетым на нее белым носком.
— Думаю, происходило так, — сказал он. — Бандит находился в бричке, а старик не давал ей хода. Его и пристрелили. А потом колесом переехали ему ногу. И в бричке находилось, предполагаю, не меньше двух бандитов, судя по весу.
— Добро, — проговорил Орлов, кивнул и скорым шагом направился к выходу, уже не таясь, громко топая каблуками хромовых сапог, на ходу с неудовольствием добавил: — Дело рук националистов. Их почерк.
Едва милиционеры вышли на порог, как им встретилась жена молодого Эхманса. От летней печки, устроенной в палисаднике, она торопилась в дом, держа перед собой глиняное блюдо, накрытое сверху белым полотенцем, с тремя бокалами компота и какой-то местной стряпней, относившейся к разряду русских пышек.
— Помяните батюшку, — тихим взволнованным голосом попросила женщина, и ее скулы от смущения покрыл румянец. — Не откажите.
