— Спасибо. Но у советских людей не принято поминать, — почему-то соврал Лацис, ответив женщине на латышском языке (должно быть, побоялся, что их отравят), отрицательно качнул головой и уже по-русски добавил: — Разве что от холодной воды мы бы не отказались.
Женщина тоже на латышском что-то быстро сказала старшей дочери и та, сорвавшись с места, проворно принесла от обомшелого деревянного сруба, почерпнув ведром, глиняный кувшин ледяной колодезной воды. Живительную, обжигающую колючим холодом влагу пили мелкими глотками, как бы пробуя ее на вкус. Утолив жажду, насытившись от души вкусной водой и поблагодарив хозяев за прием, который был хоть и не столь радушный, но закончился довольно миролюбиво, милиционеры направились к распахнутым воротам.
Балодис продолжал доделывать гроб. Он сидел на корточках перед почти готовой «домовиной», забивал молотком гвозди в только что оструганную доску, время от времени бросая хмурые взгляды на покидавших поместье незваных гостей.
С улицы во двор въехал на велосипеде ксендз. На руле у него болтался кожаный чемоданчик с предметами, необходимыми для проведения религиозной церемонии над покойником. Увидев милиционеров, он от неожиданности вздрогнул, вильнув передним колесом, но быстро взял себя в руки, выровнял велосипед и с достоинством поклонился, небрежно коснувшись шляпы кончиками холеных пальцев. Прислонив велосипед к бревенчатой стене, ксендз перекрестился сам, перекрестил двор и ушел в дом, больше не удостоив присутствующих своим вниманием.
— Настоятель нашего храма святого Мартина Турского святой отец Юстус Матулис, — глухо сказал Эдгарс Лацис, который знал его в лицо. — Приехал молебен читать по покойному Эхмансу.
Посещение отдаленного хутора Тобзин произвело на оперуполномоченных уголовного розыска гнетущее впечатление.
Идти по жаре было одно мучение. Но мысль о том, что в городе находится Стася, неумолимо гнала Каспара вперед. Парня почему-то неуклонно тянуло к этой девушке, хотя любви к ней у него определенно не было, даже отдаленно не наблюдалось. Очевидно, влекло его болезненное чувство безраздельного владения над беззащитным живым существом, как влечет маньяка его случайная жертва.
Это пошло у него из далекого детства, превратившись со временем в острую необходимость. Тогда Каспару нравилось мучить новорожденных котят. Но особое удовольствие ему доставляло издеваться над птенцами ласточки, которые доверчиво вили свои гнезда у них во дворе. Возбужденно дрожа худосочным тельцем от предвкушения лицезреть чужую смерть, он доставал пищащие голые и теплые комочки из гнезда; глумясь над бесправными божьими созданиями, безжалостно вспарывал им острым осколком стекла животы, с лихорадочным блеском в глазах любовался, как слепые с желтыми клювиками птенчики исходят капельками крови и через минуту перестают двигаться. Тогда он терял к ним всякий интерес и выкидывал крошечные трупики за двор, где высилась гора вонючего навоза, который складировал отец, ежедневно вычищая коровник и конюшню.
Каспар до сего дня не знал и даже не подозревал, что подвержен страшной болезни, имевшей в медицинской среде название — психопатическое состояние на фоне ярко выраженного слабоумия. И если бы кто-то из его окружения неосторожно об этом обмолвился, он, не задумываясь, вспорол бы ему живот. Но людей с садистскими наклонностями в отряде было большинство, и на их фоне Каспар практически ничем не выделялся. Да и сами они, откровенно говоря, не обладали способностями здраво мыслить, чтобы уличить своего приятеля в бесчеловечных поступках.
Высокий и худой Каспар шагал, сгибая тощие ноги в коленках, словно цапля, шлепая босыми разлапистыми подошвами ног по горячей пыли. Когда не было видно вокруг людей, он яростно обмахивался соломенной шляпой и со стороны выглядел не совсем уж безнадежно усталым, но как только на горизонте замечалось какое-либо движение, он мгновенно принимал вид больной и вымотанный, специально шаркая подошвами по твердой земле, глубоко надвигал на шишковатую голову шляпу. И опять становился похожим на уставшего, вымотанного дальней дорогой путника, направлявшегося из отдаленной деревеньки к зубному лекарю.
Добравшись часа за полтора до города, запыхавшийся Каспар уверенно направился к колодцу, расположенному с внешней стороны ограды крайнего дома. Пока он возился у колодца, черпая погнутым жестяным ведром воду, не привлекая к себе особого внимания, незаметно огляделся, с удовлетворением отметив пустынные улицы городка. Даже вездесущие собаки и те прятались в тени, высунув от жары языки и тяжело дыша.
Поплескав ледяной водой в лицо, Каспар так же ополоснул свои бледные незагорелые ноги с редкими белесыми волосинками, надел ботинки на босые ноги и, еще раз метнув настороженный взгляд вдоль улицы, не торопясь двинулся в сторону больницы, на всякий случай прижимая ладонь к завязанной щеке, делая вид, что невыносимо болит зуб.
