— Чего вы? — спросил он с тревожными нотками в голосе, переводя недоуменный взгляд с одного на другого. — Случилось что?
— Илюшенька свет Иванович, — с ласковой певучестью, не свойственной его шумоватому и дерзкому характеру, произнес Орлов, и у Журавлева от его непривычных слов и голоса в несказанном удивлении непроизвольно поползли вверх лохматые брови, — сходи-ка ты, родной, в КПЗ да распорядись, чтобы сюда привели вчерашних бузотеров. Одна нога здесь, другая там.
С мыслью о том, что Клим, должно быть, чокнулся на почве недавнего визита в дом к повешенному Пеле Рваное Ухо, Илья, пятясь, вывалился в коридор. Вскоре он вернулся в сопровождении двух милиционеров, которые привели Эзергайлиса и Новицкиса, бесцеремонно подталкивая их стволами пистолетов в согбенные спины.
— Товарищ майор, — доложили конвоиры Лацису как непосредственному своему начальнику, рассерженно впихнув бандитов в кабинет, — по вашему приказанию преступников на допрос доставили.
— Свободны, — вяло отмахнулся Эдгарс Лацис, с откровенным любопытством взирая на поникшие фигуры соплеменников, приготовившись наблюдать, как Орлов и Еременко будут наводить ужас на бывалых урок.
— Ну так что, кровопийцы народной трудящейся кровушки, не надумали ничего нам рассказать? — въедливо поинтересовался Орлов, шагнув к мужчинам так близко, что они в испуге отшатнулись. — Не желаете облегчить свою незавидную участь откровенными признаниями? Так сказать, повиниться пред трудовым народом за свои грехи. Вам это зачтется… советской властью.
— А не в чем нам признаваться, — по-петушиному вскинул растрепанную голову Эзергайлис по прозвищу Циклоп, кося сбоку уцелевшим в драке глазом на Клима, словно старался определить по выражению его лица, насколько тот ему поверил. — Чисты мы, гражданин начальник, перед законом, аки апостолы перед Господом нашим Иисусом Христом.
— Верное он слово сказал, — неохотно разжал спекшиеся губы Новицкис, кинув на своего приятеля взгляд. — А все, что раньше было, быльем поросло. Молодые были, желторотые.
— Наверное, по праздникам и свечи в церкви ставите? — быстро спросил Орлов.
— В костеле, — мрачно поправил его Новицкис Коряга. — Это у вас, у русских, церкви.
— Ты гляди-ка! — искренне удивился Еременко. — Прямо двое святых у нас в городке объявились. Надо же! Орлов, может, тогда отпустим таких добрых людей по домам?
— А пускай идут, — беспечным голосом ответил Клим. — Хоть на все четыре стороны.
Настал черед удивиться Лацису, который такого поворота событий никак не ожидал и теперь с недоумением и тревогой переводил взгляд с одного на другого, решив про себя, что, видно, что-то пошло не так, раз товарищи вздумали бандитов отпустить восвояси.
— Чего ждете, идите, — сказал Еременко и даже отвернулся, сделав вид, что они стали им уже безразличны.
Но тут неожиданно вмешался Журавлев, который все это время молча наблюдал за поразительно мирной беседой преступников и оперативников. Несколько минут назад Илья вернулся с улицы, где передавал украденную у убитого старика Эхманса лошадь его сыну Балодису. Тот, как только узнал, что нашлась лошадь, так сразу явился к отделу милиции, прошагав пешком пару десятков верст, несмотря на хромую ногу. Последние несколько сот метров он едва волочился, подтягивая отказывавшую ступать больную ногу, обутую в кожанцы, обмотанные до колен пыльными от дальней дороги холщовыми онучами. Увидев свою лошадь, о которой, судя по ее исхудавшим бокам и выпирающей костлявой хребтине, лесные чужаки нимало не заботились, молодой Эхманс заплакал. «Кормилица ты моя», — пробормотал он и, обняв лошадь, поцеловал в унылую морду. И она, как видно, его узнала, потому что тоже прижалась к лицу молодого хозяина и негромко заржала.
И вот теперь Орлов с Еременко вдруг решили этих бандитов отпустить, вместо того чтобы выбить из них показания. Они хоть и не были причастны к убийству старого Эхманса, все же кое-что должны были об этом знать, да и за ними, как пить дать, тоже небось водились грешки, связанные с кражами и всякими другими противоправными действиями.
Видя, что Новицкис и Эзергайлис, нерешительно потоптавшись на месте, все еще не веря в удачу, осторожно направились к выходу, Журавлев возмутился:
— Орлов, ты что, белены объелся, чтобы вот так дать им уйти? Они, значит, всякие преступные дела творили, а с них все как с гуся вода? Это что же получается…
Но договорить ему Клим не дал. Ухмыляясь во все свое обветренное и смуглое от загара лицо, он с живостью повернулся к Илье, с наигранной бодростью ответил:
— Да успокойся, Журавлев! Им и жить-то осталось всего ничего. Пускай хоть перед своей ужасной и скоропостижной смертью налакаются водки в сладость. Все умирать будет веселее. А то их дружок и приятель Пеле Рваное Ухо на том свете небось заждался… С Богом-то особо не поговоришь, ему некогда, да и не об чем лясы точить с этим идиотом, водившим дружбу с предателями своего народа.
