Новицкис и Эзергайлис замедлили шаги, настороженно прислушиваясь к его словам, поразившим их. Присутствующим в кабинете было отлично видно, что дальнейшее движение в сторону двери, до которой осталось не больше двух метров, дается им с великим трудом. И в какой-то момент очевидная мысль все-таки дошла до их затуманенного каждодневным распитием водки и других алкогольных напитков сознания, которое, впрочем, никогда особо умом не блистало. Бандиты замерли, постояли несколько мгновений, переваривая услышанное, затем медленно обернулись, шаря хмурыми растерянными глазами по лицам оперативников.
— Пеле убит? — хриплым голосом спросил Новицкис. — Как это случилось?
— А вы разве не слышали? — в наигранном удивлении округлил глаза Еременко и тут же нарочито спохватился; беря дурной пример с Орлова, с желчью ответил: — А-а да, вы же сидели в КПЗ и ничего не знаете. Его не просто убили, а повесили под потолком на скатанной простыне на крюке от люстры. Прямо над тем местом, где вы на днях отмечали с дамами праздник. Слабак оказался ваш приятель, обмарался, зараза. Дешевка!
— А Культя ему на прощанье похоронный марш на пианино сыграл, пока ваш дружок болтался с выпученными глазами, — подхватил с довольным видом Орлов и для наглядности, нагоняя еще больше страха на уголовников, на себе жестом показал, как бы завязав веревку вокруг шеи и высунув розовый язык, а потом со словами: «Пам-бара-бам», с веселым видом побарабанил пальцами по столу и тотчас заржал, как застоявшийся жеребец, обнажая свои прокуренные желтые зубы. — Так что у вас одна дорога теперь… прямо к Пеле.
Еременко с горестным видом кивнул, тем самым подтверждая истину сказанных Климом слов, с тяжелым вздохом заметил:
— А прежде Культя со своими дружками-приятелями отрубили Пеликсасу топором кисть… — Он растопырил свои руки, подвигал ими вверх-вниз и сказал: — Правую. Да, правую кисть. Ну а о том, что кости переломали, говорить даже смысла нет.
Устроив весь этот спектакль, Орлов и Еременко увидели, как у бандитов расширились от страха зрачки. Да и сам Журавлев, быстро догадавшийся, что все это подстроено специально, глядя на эту комедию, лишь диву давался, насколько товарищи смогли убедительно сыграть и запугать урок, которые только на вид были ершистыми, а на поверку оказались довольно трусоватыми типами, не желавшими погибать мучительной смертью.
— Так что теперь люди Улдиса Культи ждут не дождутся, когда вы выйдете отсюда, чтобы расправиться с вами, — внес свою лепту в разговор сообразительный Илья.
Эзергайлис поворочал жилистой шеей, как будто воротник рубахи вдруг стал ему тесен, с трудом сглотнул пересохшим горлом и, облизав спекшиеся с похмелья синие губы, хрипло проговорил:
— На самом деле?
Эдгарс Лацис, смекнув, что одноглазого бандита особенно взволновало известие о том, что его корешу безжалостно отрубили руку, молча вынул из лежавшей на столе папки с чьим-то уголовным делом исписанный листок и со значительным видом помахал им перед его растерянным лицом.
Эзергайлис часто-часто замигал единственным морщинистым глазом, не сводя с листа завороженного взгляда, с шумом поскреб на тугом затылке всклоченные путаные волосы и решительно сказал грубым голосом:
— Каюсь, лабаз мы брали… налет на кассу совершили мы… и поджог школы тоже наших рук дело. Школьницу Аквиле изнасиловал Пеликсас… мы с Корягой к этому не причастны. Любил покойный так развлекаться с девчонками. — Его губы задрожали, и бандит размашисто перекрестился справа налево, как и положено лютеранину. — Директора пищекомбината Гедмиса убили люди Культи… Больше ничего не знаю… Отправляйте меня в тюрьму.
— Придурок! — рявкнул Новицкис и без замаха снизу ударил подельника в подбородок. Потом вцепился руками в его шею и принялся душить, бешено вращая выкатившимися из орбит глазами.
Циклоп захрипел, но как стоял, так и продолжал стоять, не шелохнувшись, лишь опухшее лицо его начало пугающе синеть.
Журавлев подскочил к разбушевавшемуся Коряге, ловко заломил руку за спину и коротко ударил носком сапога сзади под колено. Ноги у бандита подкосились, и Новицкис рухнул на колени, уткнувшись лицом в пол, исходя теплой слюной и возбужденно скрипя зубами от негодования.
Эзергайлис, морщась, сплюнул в ладонь кровь из прокушенной щеки, поводил языком во рту, затем тщательно вытер обслюнявленную руку о брюки и, обращаясь к Коряге, громко и внушительно произнес:
— Зато мы жить будем. Отсидим свое и вернемся в Латвию. Нет у меня желания погибать от поганых рук Культи, как Пеле. И ты, думаю, тоже хочешь жить. Так чего же нам раньше времени непонятно за что подыхать.
— Пусти, — просипел, дернувшись, Новицкис и затих, сипло дыша в пол. — Все расскажу… ничего не утаю.
— Вот и славненько, — обрадовался Орлов. — Отбудете срок и с чистой совестью вернетесь в советскую Латвию, которую к тому времени мы освободим от таких вот упырей, как Культя. Жен себе найдете… Вон баба Пеле Илзе Эглитис уже вдова… И Давал… — На секунду запнувшись, он поправился: — Гражданка Цериба свободна… Так что вам повезло, у вас вся жизнь впереди.
