После неудачного покушения на Стасю Журавлев в тот же злополучный день забрал девушку из больницы. Выяснив, что нападавший и есть тот самый изнасиловавший ее бандит, было решено на время спрятать смертельно перепуганную Стасю у невесты Андриса, проживающей со своей бабушкой. Что особенно немаловажно, такой выход предложил сам Андрис, заверив оперативников, что там она будет в полной безопасности. Девушки, почти ровесницы, сразу же сдружились и теперь были как родные сестры. Ну а то, что произошло со Стасей на самом деле на родном ее хуторе Талаевиеши, для всех так и осталось глубокой тайной.
Дайнис и Анеле украдкой вышли с мельницы, еще раз жарко поцеловались и разошлись в разные стороны. Дайнис спустился к реке, и вскоре она услышала тихий всплеск весел по воде.
— До новой встречи, милый, — прошептала девушка, чувствуя, как сильно бьется любящее сердечко, не способное совладать с нахлынувшими от счастья эмоциями.
Василь Пиявка, привычно прячась в кустах орешника, наблюдал в просвет между листьями за лесной дорогой. Удобно привалившись спиной к упругому стволу молодой ольхи, выросшей посреди кустарника, беспечно вытянув ноги в изрядно стоптанных сапогах с надетыми на них войлочными чунями для тихой ходьбы по лесу, он сидел на палых прошлогодних листьях и с сосредоточенным видом пришивал очередную заплату на немецкий китель. Время от времени Василь поднимал голову и настороженно вслушивался в лесные разнообразные звуки, стараясь на слух определить тихие шаги чужого человека, поскрипывание крестьянской подводы или шум мотора полуторки с военными. Но все было тихо, и он опять склонялся над своей уже ветхой, изношенной за пару лет одежонкой и продолжал неумело орудовать иголкой.
Минут через пятнадцать справившись с нелегкой и немужской работой, парень оценивающим взглядом оглядел пришитую крупными стежками заплату, неровно вырезанную штык-ножом из старой брючины, и невесело ухмыльнулся, как видно, все же оставшись довольным проделанной работой. Перекусив зубами суровую нитку, он по-хозяйски спрятал иголку за отворот немецкой кепки. Нахлобучил ее на лоб, откинул голову и, прислонившись потным затылком к теплому стволу ольхи, прижал руками ППШ к груди.
Посидев в таком положении некоторое время, Василь со вздохом поймал языком кончик свисавших по краям губ усов, прикусил широкими зубами (говорят, по народному поверью такие зубы бывают у добрых по натуре людей) и принялся задумчиво жевать, в который раз мысленно перенесясь в родной хутор Калиничи, находившийся под Житомиром.
Василь хорошо помнил тот злополучный день, когда его призвали на фронт. Стояло жаркое лето 1941 года, начало июля, трава горела от засухи, на корню гибла рожь, которой славилась Житомирская область, а в их захудалой деревеньке стоял невыносимый бабий вой — уходили на войну заматеревшие мужики, отслужившие службу в Красной армии молодые мужья и совсем еще парни, у которых год призыва только подходил. Василь для храбрости выпил стакан вонючей горилки и, пошатываясь, поднимая лаптями, обмотанными до колен холстинными онучами, дорожную пыль, вместе с другими мужиками пошел на войну, перекинув через костлявое плечо холщовую сумку со скудными харчишками.
А до этого у него с матерью произошел неприятный инцидент, еще больше переполошивший весь хутор, после которого народ еще долго не мог успокоиться.
— Не пущу, — горестно кричала охрипшим, сорванным голосом мать и отчаянно мотала непокрытой головой, трясла седыми космами, не замечая, что топчет босыми грязными ногами упавший с головы платок. — Под расстрел пойду, а не пущу!
При этом она цеплялась за одежду Василя заскорузлыми пальцами, тяжело висла на нем, когда ноги в какой-то момент отказывались держать ее худощавое тело и подламывались от свалившегося на нее несчастья. Василь был единственным и поздним ребенком, и после того, как его отец, а ее муж трагически погиб в лесу, придавленный громоздким стволом дуба, остался единственным кормильцем.
— Отстань! — запальчиво крикнул Василь.
Он с силой оттолкнул старую мать от себя и торопливо зашагал за ушедшими односельчанами, выделывая ногами кренделя, то и дело оглядываясь на упавшую мать. Так он ее и запомнил: стоящую на коленях посреди улицы, на пыльной сельской дороге, с болью вглядывающуюся вслед уходящему сыну, с бегущими по впалым морщинистым щекам слезами. Но даже в этом положении матушка нашла в себе силы поднять безвольную руку и перекрестить его в путь-дорогу, беспокоясь за его жизнь.
