Солнце обогревает восточные склоны сопки, а к табору пробьется еще не скоро. Легкий туман окутывает долину реки, придает мягкие очертания лесным трущобам. Травы никнут под тяжестью росы, листья вздрагивают от падения капель. Паутина вся в бисерных брызгах влаги и обвисла так, что еле держится на растяжках. Озябшая за ночь паучиха виснет серым комком в центре своей сети.
Труден первый шаг, когда на сухую одежду падают холодные брызги, а потом — все равно. Через несколько шагов одежда промокает насквозь, будто, прежде чем идти, мы окунулись в реку.
Сопочка уже вся «заломана», но не мешает осмотреть ее по низам: бывает, что женьшень спускается ниже двухсот метров над уровнем моря. Не сговариваясь, берем влево, чтобы обогнуть сопочку. Справа, до самой вершины, стоит кедрач с примесью липы, клена, бархата, пихты. Слева — темные ельники. Туда вообще заглядывать незачем: места для женьшеня неподходящие. Идем по кромке кедрача, мало надеясь на удачу, лишь мимоходом оглядывая травы.
Внезапно Миша замер и подал сигнал: «Стоять!» Он что-то заметил. Я просигналил Шотину, оглянувшемуся в этот момент. Стараясь не производить шума, крадучись, Миша отступил к нам. Он встревожен:
— Слышите?
В темной чаще ельника кто-то не то ухает, не то ворчит.
— Медведица, — шепчет Миша, — услышала нас, маленьких отводит, постоим…
Он старается казаться веселым, но вымученная улыбка выдает его тревогу. Что ж, он охотник, у него опыт, однажды он бегал от раненого медведя, знает, как это получается. Шотин достал из мешка мелкокалиберку, я — топор. Стоим, вглядываемся, прислушиваемся. Медведица с маленькими — плохое соседство для безоружных. Шорохи, ворчание удаляются, наконец замирают совсем. Пронесло.
Где-то рядом «тенькает» синица-древолаз и тяжелая капель хлопает по листу. Громко, словно ладошкой. Звонкая тишина охватывает лес и всех нас, незадачливых корневщиков, совсем затерявшихся в этой бескрайней тайге. Случись что: заболеет ли кто, напорется на сук, оступится ли и сломает руку или ногу, вынести человека из тайги — почти непосильная задача для такой маленькой группы. Поневоле начинаешь понимать, откуда зародились у искателей женьшеня суеверия.
Солнце тем временем не стоит на месте. Первые лучи пробились через ветвистые заслоны, прочертив в поредевшем тумане косые светлые полосы. Загорелись алмазным блеском седые от росы папоротники и травы, заблестели мокрые широкие листья молодой липовой поросли, зарумянилась и позолотела красноватая кора кедра, а под ним, у самых корней…
Нет, я еще ничему не верю, слишком часто я ошибался на бузине и ложных панаксах, и хотя в душе все прыгнуло и замерло от радостного предчувствия, молча иду к жаркой красной звездочке, на которую упал солнечный лучик и зажег ее, вырвав из окружающей безликой зелени.
У подножия кедра, в полуметре от него, я увидел розетку из сочных пятипальчатых листьев и над нею, на тонкой стрелке, гроздь красных, как кораллы, ягод. И рядом еще один, а другой красноголовый красавец притаился за стволом кедра. Я представил себе, что, не зажгись ягоды под случайно упавшим на них лучиком, я запросто прошел бы мимо, и мне стало зябко. От каких мелочей порой зависит удача! Я потрогал ягоды, листья. Они были сухими, хотя все вокруг блестело от росы, и это показалось мне странным. Значит, действительно женьшень.
Вне себя от охватившей радости, я застучал палкой по дереву, забыв всякие «правила». Миша и Шотин подскочили одновременно.
— Что, затеска?
— Братцы, на всех по корню. Женьшень!
— Так какого ты черта не орешь «Панцуй!»?
— А разве надо? — Вид у меня был, наверное, глупый, растерянный, будто я не нашел, а потерял последнее и теперь хоть в гроб ложись. Миша, только что смотревший удивленно, вдруг расхохотался и стал пожимать мне руки и поздравлять с первой удачей.
Шотин осмотрелся, скинул свой заплечный мешок, винтовку прислонил к дереву, а сам обошел деловито находку вокруг.
— Не топчитесь! — строго предупредил он. — Рядом могут быть другие корни! — И принялся поучать: — Когда найдешь, надо обязательно кричать «Панцуй», а то корень может уйти. Раньше, найдя крупный корень, вешали на него «замок» — ленточку с монетами…
Да, я слышал, что раньше верили: корень может уйти, оставив одну шкурку, как Василиса Прекрасная оставляла на время свою жабью оболочку…