Сентябрь подкрался незаметно. Вроде бы еще лето в разгаре, но только вдруг, едучи на автобусе, заметил, что на липе, вчера еще зеленой, пожелтела ветка. Тонкие березки тоже исподволь желтели — сегодня листочек, завтра. Тишь в конце лета такая, что даже трепетная осина лишь чуть-чуть «играет», а березка листок роняет, будто слезу. Значит, свершается в природе надлом, незаметный, но неотвратимый, после которого в какие-нибудь два-три дня заполыхают по долинам красные флаги кленов, жарко загорятся бездымным пламенем осинники. И придет осень — дальневосточная, цыганисто-яркая, с колдовскими закатами, неповторимая. Пропустить такое? Никогда бы себе не простил…
Я бросил все дела, в полдня собрался и пошел на вокзал. Рядом со мной шагал в свой первый поход мой сын Алешка. Мечтая о путешествиях, все мы стремимся в какие-то неведомые места, а собственное кажется обыденным, примелькавшимся, хотя оно порой куда интереснее, чем иные дальние страны. У меня мечта — пройти по заказнику Шухи-Поктон, это совсем недалеко от Хабаровска. Там много кедра, там когда-то водился тигр…
В два часа дня мы были в Биробиджане, в три туда подъехал мой приятель Николай. Мы так стремились побыстрее попасть в лес, в горы, что не стали терять и часу на хождение по городу. В первом же магазине купили продуктов, рассовали их по мешкам и через полчаса были на двенадцатом километре Бирофельдского шоссе. Автобус ушел, и мы остались одни. Вечерело. Горячее солнце садилось за лиловые горы, расстилая по земле длинные тени. Золотилась пыль над проселком, поднятая бредущими с пастбища телятами. Горели в окнах холодные пожары. В лазоревом небе два невидимых простому глазу самолета тянули за собой белые дымчатые нитки. Перед скорой разлукой с родными местами стабунились ласточки-касатушки, обсыпали провода, поневоле выстроившись в линии, как бусинки на туго натянутых нитках.
Несмотря на лай, отдаленные голоса, различные шумы, неминуемые в любом поселке, чувствовалось, что здесь уже не город, а почти то самое лоно, к которому так стремится всякий горожанин. Отсюда уходит дорожка на заказник, и там, всего в девяти километрах, живет лесник. К нему мы и решили прийти на ночлег.
И мы пошли. Сначала не быстро, а потом все прибавляя и прибавляя шагу: за беседой не замечаешь темпа. От говорливых ключей, через которые мы проходили, тянуло прохладой. Под обветшалыми бревенчатыми мостиками билась на галечном ложе и клокотала студеная вода. Клонились над ключами, будто тянулись друг к другу с берега на берег, густые заросли мужающего молодняка — разнолесья. Все теснилось, грудилось к воде, толкалось локтями: тяжелолистная угрюмая ольха, кудрявые веселые ивняки, пышная амурская сирень, гордо глядящие ввысь ясени, отзывчивые осинки…
Мы жадно принюхивались к запахам побуревших трав, к грибному устоявшемуся духу, к речной вкусной свежести, зарились на воду — экая прелесть! Слеза! Видно каждый камушек, каждую травинку, даже мальков, что прятались от хариусов за приникшей ко дну зеленой осокой.
Ну как не придут здесь на ум стихи Комарова:
— Пап, а пап, — дергает меня за рукав Алешка. — Тут хариусы водятся?
— Не только хариусы, кета заходит в такие ключи. Ведь Бира — нерестовая река — рядом, — отвечаю.
Солнце утонуло за горой и стащило за собой позолоту с небольшого облачка, уснувшего над сопкой, будто поплавок на тихой воде, когда нет клева. Дорога в лесу — словно трещина: справа черная стена, слева стена, и лишь над головой светлое небо со множеством бледных звезд. Поскрипывает, рыпает под сапогами галька, шелестит трава, когда идем по обочине. По всем приметам, да и по расстоянию пора быть кордону, а его все нет. И темень — даже дороги под ногами уже не видать.
За четвертым мостиком дороге пришел конец. Сунулись — ни следу, ни пути, только кустарник да травы по грудь. И вода. На ночь глядя не очень-то хочется лезть в воду, мочить ноги. Постояли, подумали, поскребли в затылке: куда податься?
— И куда этот кордон мог запропаститься? — промолвил Николай. — Говорили, что за четвертым мостиком сразу…
— Разве его сейчас найдешь в такой темени, — сказал я. — Ночуем на мостике…
Всю ночь под нами голосисто лопотал бойкий ключ, но, странно, он не нарушал своим лопотанием лесной тишины, и до нас временами доносился собачий брех — значит, кордон оставался где-то правей.
Среди ночи взошла луна и озарила светом притихший, смутно видимый лес; ожившим серебром заиграл студеный ключ, и все вокруг поголубело, обрело таинственность, которую просто невозможно выразить словами и можно только уловить обостренными чувствами.
Я откинул с головы накомарник и долго лежал не шевелясь, наслаждаясь покоем, свежестью влажного воздуха, блеском луны и безмятежностью, которую наконец-то удалось обрести на недельку-другую.