Удача! Фарт! Первым нашел я — самый неопытный корневщик! И тут мне подумалось, что, наверное, я и в самом деле счастливый, и все запело во мне от радости: «Нашел! Нашел!..» Улетучилось враз подавленное настроение, вроде перестали болеть исколотые руки, будто осветился — проснулся и заиграл всеми красками еще минуту назад затуманенный лес. Буйные папоротники распахнули свои широкие, иссеченные прорезями листья, уложив их в причудливые высокие корзинки. Заискрился, зацвел держи-корень, намертво врастающий в землю и сплошь усыпанный сине-розовыми цветочками. На медвяный его запах прилетела дикая пчела и погрузила хоботок в середину цветка. Рядом с леспедецей двухцветной по-южному величаво расцвела аралия — северная пальма. Такова она по виду: прямой без ветвей ствол, увенчанный, как зонтом, зеленой шляпой из причудливых перистых листьев. Из этой розетки-шляпы пышным белым султаном взметнулись метелки соцветий.
Сейчас я готов простить ей даже ее отвратительные колючки, коварные, сплюснутые и такие острые, что проходят и сквозь одежду. Вчера, схватившись за нее невзначай, я больно поранил руку. Ладно, заживет…
Забивая запахи трав, хвои, лесной прели, пряно заявил о себе молоденький ясень, пробивший-таки себе дорогу на свет среди буйного сплетения лиан актинидии, лимонника, дикого винограда. Какое чудесное зеленое царство вокруг! Оно немо-зелено для равнодушного и живо, радостно говорит с тем, кто знает и любит эту зеленую стихию.
В кронах деревьев прошелся ветерок, лес отозвался, зашумел, солнечные блики заплясали по кустарникам.
Нет, я не кривил душой, когда отвечал на вопрос, с каким чувством я покидаю Беловежскую Пущу, где нас, гостей-дальневосточников, так радушно принимали много лет назад. Я тогда сказал, что покидаю ее с чувством тоски по своему краю. Это чувство всегда остро заявляет о себе, стоит мне отлучиться куда-нибудь на месяц. Мне тогда начинает казаться, что нет города лучшего, чем мой Хабаровск, нет реки величавее Амура, нет нигде такого леса, как у нас. Лес! Я даже не представляю, что делал бы я, не будь его рядом…
Вокруг находки других корней не оказалось, и мы, покружив, вернулись к Шотину. Он докапывал третий корень. Мешали древесные корни и камни, среди которых прошили землю длинные и тонкие, как нити, мочки женьшеня. Мешала у земли мошка и досаждал мокрец. Мы развели вблизи дымокур, поставили на огонек котелок с водой, а сами присели рядом, чтобы понаблюдать, как копают корень.
Находка попалась не из простых. Все корни вросли рядом с кедром, и Шотин потратил полдня, пока извлек их на свет. Копать их может всякий, тут секретов нет, но нужна осторожность и осторожность, чтоб не оборвать мочку, не сломать корня, иначе он потеряет цену. И, конечно, самым чутким инструментом для копки являются не лопаточки, а обыкновенные пальцы человека.
На этот раз мы вернулись на табор усталые, но довольные, и по нашим лицам все сразу догадались, что мы с находкой.
— Ну как, вывернули? — встретил нас вопросом Павел Тимофеевич. — Не напрасно ходили?
— Подфартило немного!
— А я третий день «женихом». Ни одного!
— У нас только Миша еще «жених», остальные размочили счет, есть начало.
— Вот видите! Нич-че, обломаете всю сопку, размочит и он.
У костра хлопотали Володька и Алексей. Помимо супа из концентратов один жарил грибы, другой — гольянов. И когда Володька успел их наловить, трудно сказать. Порой мне казалось, что он железный и не знает усталости. Он настолько старателен, что Федор Михайлович ему однажды сказал:
— Твое счастье, что родился на двадцать лет позже, не то быть бы тебе на Соловках…
— Это почему? — удивился Володька.
— Да потому, что был бы ты куркулем. Ты же самого себя не жалеешь, а других, дай тебе волю, ты и вовсе бы в гроб вогнал работой…
Володька тогда, помнится, обиделся: вот, мол, стараешься, а тебя за это еще и облают…
Уже темнело, когда, поужинав, любители холодной купели полезли в реку с уханьем, гоготом, визгливыми вскриками. Миша тоже соблазнился и начал раздеваться, а я подсел к костру побеседовать с Павлом Тимофеевичем.
Над потемневшим лесом всходила круглая полная луна. В речке на перекате переливалась не вода — струились блестящие серебряные полтинники.
Не знаю, помогают ли «корни жизни» старому человеку обрести вторую молодость или нет. Для меня они просочились незаметно, как вода сквозь песок, не сделав меня ни богаче, ни здоровее, чем я был. Возможно, что если сильно в них верить, они и вернут усталому силы, а дряхлому бодрость. Но я верю не в них, а в целебную силу леса. Поиски корня помогли мне лучше познать лес, обогатили меня воспоминаниями, к которым я обращаюсь всякий раз, как к самым счастливым дням жизни.