Утром мы подождали, пока солнышко сгонит немного росу с кустарников и трав, попили чаю. Потом пошли в ту сторону, где слышался ночью лай. Так и есть, дорога идет туда, да только ключ избрал ее для себя, шумит во всю ее ширину. Ходить вдоль ключей — горе: непролазная чащоба, травы по грудь, валежник, кочки, паутина повсюду развешана. Мы выбрались на косогор, где посуше, где травы не столь высоки, и тут наткнулись на добрые следы рук человеческих: валежник собран в кучи, молодняк прорежен, в редколесье и по прогалинам подсажены сосенки. Среди кустов рдеют красные листья виноградника. Алешка увидел синие гроздья и ринулся к ним… На голом косогоре мы увидели кордон — два дома: один небольшой, всего на два окошка с крупными, под самую крышу георгинами в палисаднике — лесника и чуть дальше — беленый вместительный дом пасечника. На яростный лай собак вышла к калитке женщина — лесничиха. Она сказала, что муж ушел в поселок, скоро должен вернуться, и пригласила нас в избу.
Клавдии Степановне под пятьдесят. Голова повязана простым штапельным платком, платье ситцевое, на каждый день, уже потертое. Руки тяжелые, узловатые, переделавшие много всякой работы. На ее плечах немалые заботы по уходу за хозяйством: перед калиткой в родничке плещется десятка полтора уток, к этому еще огород, куры, поросенок, корова. Она не суетится, но все делает быстро. Пока мы развязывали мешки со своей снедью, накрыла на стол, пригласила отведать грибочков…
— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, груздочки некупленные, рядом. За день успеваю два раза сбегать. Другой раз корзинку полнехонько наберу, да еще и в подоле принесу. По березничку, где лес горел, их много…
Грибки холодненькие, только из погреба, похрустывают, в охотку очень хороши. Я слушаю ровный голос хозяйки, а сам исподволь присматриваюсь к ней. У меня не выходят из головы слова приятеля. Рассказывая про кордон, попросил передать привет «тете Клаве-колдунье». Почему он так ее назвал? Может, чтоб заинтриговать меня? Подмывает спросить, но я понимаю, что могу ни за что обидеть человека. Повременю.
— Меду-то нонче у нас нету, — виновато объясняет она, — раньше старик свои улейки держал, а теперь пчел не стало — пасека рядом казенная, говорят, лишние пчелы мешать будут. Хоть уезжай под старость куда глаза глядят, а я к лесу привыкла, в городе и жить-то не смогу…
Я слушаю ее с большим вниманием, может, выкажет каким словом свою сущность. Нет, ничего такого в ней не нахожу. Вот разве взгляд светлых глаз какой-то странный, вроде бы двойной: одним смотрит прямо, а другим в это же время будто сбоку разглядывает и тебя вроде насквозь видит. Даже как-то неловко себя чувствуешь, словно все твои мысли ей известны. Несмотря на возраст, взгляд не притомившийся, не равнодушный, а любопытный, с хитринкой и доброжелательностью одновременно.
— Неужто пасечник такой, что и не угостит? Рядом ведь, по-соседски живете…
— Не своя у него пасека, как просить будешь, как руку за недареным протянешь? Да и не ходим мы друг к другу в гости.
— И не скучно так-то?
— А чего скучать? Двадцать восемь лет на этом месте живем, привыкла. Летом огород, птица, за коровенкой присмотреть надо, а зимой я кулемки, капканы приноровилась ладить. Когда колонок, когда белка попадутся. Все в прибыток к мужиковой получке.
— Не боитесь, что на зверя наткнетесь?
— Какой сейчас зверь? Если только медведь, так и то редко когда на пасеку наведается.
— А случается?
— В прошлом году одного убили. Среди ночи слышу, собаки заливаются. «Старик, — говорю мужу, — кого-то собаки держат. Не иначе зверь на пасеку пришел». «А, брось, мол, вечно ты что-нибудь придумаешь. Какой может быть зверь? Спи. Полают — перестанут…» «Нет, — говорю, — если б никого не было, они по-другому лаяли бы». Встала, сняла со стенки ружье, зарядила патронами с пулей. Думаю, не хочешь вставать, так лежи себе, я сама пойду. Вышла, гляжу, плетется сзади в одном исподнем. «Давай, баба, ружье сюда, сам посмотрю!» Через какое-то время слышу — бах, бах! — палит. «Ну, что там?» «Ага, — отвечает, — есть. Сразу-то на дереве не разобрать было, промазал, а вторым снял — медведишко небольшой». Белогрудый медведь был, муравьятник, но хороший. Сала на ём на ладонь, да мяса два таза с него нарубила…
Дивно все это слышать от женщины: не всякий мужчина осмелится идти ночью на медведя, а тут все просто — взяла ружье, пошла. И я почему-то уверен, не поднимись за нею следом с постели муле, сама бы она справилась с этим делом.
— Здесь когда-то и тигр водился.