Синицы и сизые крепыши-поползни юрко обшаривают старые деревья. Может быть, они инстинктивно сознают, что совершают очень полезную работу, потому что не боятся нас. Я слежу за ними и думаю, что обилие насекомоядных птиц в перестойном лесу — одно целое, единая цепь. Выбей одно звено — и нарушится равновесие. Птицы и лес. Их взаимосвязь слишком очевидна, чтобы доказывать пользу первых. А ведь есть еще целый микромир. Как же осторожен должен быть человек, чтобы своей заботой об отдельных видах не оказать медвежьей услуги природе в целом.
Однако сердце стучит ровнее, спина подсохла, пора в путь.
Дорожка круто лезет вверх, прячется, как в тоннель, под зеленый свод высоченного леса. У самого перевала, когда я опять начал запаленно хватать воздух, вдруг открылся вид на окрестности, и я остановился. Обернувшись назад, на пройденное, вижу безбрежную равнину. В голубом мареве белеют какие-то поселочки, кажется, Валдгейм и Пронькино, видна извилистая лента реки Биры, видна дорога на Ленинское, по ней ползет поезд и волочит за собой пушистый хвост дыма.
Как хорошо, как вольно дышится на перевале, как радует высота, как ликует сердце, когда видишь землю, которая, как сытый зверь, бесстыдно нежится под солнцем, ничего не скрывая. Будто крылья вырастают за спиной: только взмахни — и полетишь птицей над ключами и сопками. Вслед за облаками по косогорам плывут тени, похожие на синие острова в зеленом океане.
Спускаясь, теряешь высоту постепенно и незаметно. Все больше становится лиственницы, которая любит соседство белой березки, а не липы и клена. Тропочка бежит, катится под гору, прыгает через промоины, наделанные ливневыми потоками в слежалом каменном рухляке.
Повеяло родным призывным запахом лиственничной светлой тайги — запахом багульника. Как дорог моему сердцу этот невзрачный, похожий на вереск кустарничек, всегда сопутствующий мне в дальних странствиях по краю. Узкие его листочки, опушенные рыжими ворсинками, будто подсушены знойным солнцем июля. Но они-то и источают пьянящий аромат, который кружит голову не хуже игристого вина.
У лиственниц светло-сиреневая кора и нежная, уже начинающая блекнуть хвоя. Это дерево красиво дважды: весной, когда одевается в прозрачную, как дым, зелень и развешивает по веткам крохотные бордовые фонарики-шишечки, и осенью. За одну-две холодные ночи дерево оденется в ярко-оранжевую шубу и, дождавшись ветра, вдруг прольется светлым дождем и устелет землю хвоей.
Деятельные рыжие сойки, чем-то отдаленно напоминающие сорок, отыскали какой-то корм, и их веселая перекличка оживила обедневший к осени птицами лес. Обедневший потому, что улетели на юг кукушки, те, что кукуют по-нашенски: «Ку-ку!» и другие — индийские, издающие, будто дудочкой, гудки. Улетели малые птахи — личинкоеды, мухоловки, иглоногие совы и птица-цветок, птица-флейта, лимонно-желтая, с черными надкрыльями иволга. Их не хватает сейчас в лесу так же, как желтых саранок, красных лилий и огромных, в ладонь, махаонов, на крыльях которых отразились черная тьма нашей летней ночи, бирюзовое небо и зелень первой листвы. Их нет… Но хмельные от сытости, отяжелевшие дебри уже готовятся к своему карнавалу, чтобы потом, как только грянет отбой, сбросить к ногам свои огнисто-красные одежды и спокойно уснуть.
Заброшенный лесоучасток. Можно заночевать здесь, можно успеть дойти до солонцов. Усталости еще нет, так чего сидеть? Николай щурит глаза и смотрит на сопки. Он небольшого роста, но с тугими атлетическими плечами и высокой грудью, сбит крепко, как бочонок, с большим запасом прочности. Он поворачивает ко мне крупную голову с гладко зачесанными назад волосами, с тяжелым по-мужски подбородком, и я читаю в его глазах немой вопрос. Нам совсем не надо слов, чтобы понять друг друга. Я молча надеваю рюкзак, он нахлобучивает до глаз свою баранью папаху, которая служит ему ночью подушкой, и сразу превращается из интеллигента в незадачливого мужичка, сибирячка. Меня всякий раз смешит и немного удивляет это его внезапное перевоплощение с помощью одной лишь папахи.
— До солонцов километров десять. Там где-то есть избушка, можно будет заночевать, — говорю я и встаю.
Николай соглашается, и мы идем.
Теперь слева от нас все время шумит ключ Малый Таймень. Когда тропа идет берегом, то мы видим темные глубины омутов и бурливые перекаты, над которыми, склонившись, стоят могучие лиственницы.
Ночи уже прохладные, и я лелею надежду, что услышу рев изюбрей. Я их уже слышал не однажды, а вот Алешке будет в новинку. Середина сентября, когда прохладными ночами так ярко блещут звезды, а над ключами стелются туманы, — самое время рева изюбрей. Они жаждут короткой любви, ради продолжения жизни идут на смертельные схватки с соперниками, теряют при этом всякую осторожность и легко поддаются на обманный рев трубы охотника. Он выйдет точно к месту, откуда подан зов.