Мы поднимались по старой лесовозной дороге к перевалу. На северо-западе, за первой близкой сопкой, синела другая, более высокая — Поктой. Там центр охотничьего заказника, равного по территории одному из красивейших заповедников — Беловежской Пуще. Но там охраняют природу, холят и голубят ее тысяча двести человек персонала, тут — ни одного егеря. Там, рядом с заповедником и в нем, сотни гектаров пашен, урожай с которых идет на подкормку многочисленного стада зубров, оленей, кабанов, коз, — здесь — два-три солонца, на которые год назад завезли по два пуда соли. Там асфальт и посыпанные песком дорожки, по которым проходят автобусы и тысячи туристов, здесь — едва означенные тропы среди чащи.
Территория заказника охватывает весь бассейн реки Таймень. Название реки говорит само за себя. В Таймене летом жирует отличная рыба из семейства лососевых: таймень, ленок, хариус. Николай и мой Алешка жаждут рыбалки и потому вырвались вперед. Меня эта страсть не очень волнует, хотя понаблюдать за ужением я не прочь. Я втихомолку брел за ними и поглядывал по сторонам.
По крупным голышам дороги бежал студеный ключ, омывая зеленоватые, покрытые водорослями камни. Твинькали, перепархивая с куста на куст, синицы, тюкал где-то по сушине дятел, пр-р-р! — взлетел из-под ног рябчик и унесся в чащу.
Мой Алешка посмотрел вслед птице огромными удивленными глазами: рябчик, всамделишный? Он слышал о рябчиках, но еще никогда не видел их.
Птицы! Как оживляют они леса, окрестности городов и поселков. Мои детские, самые лучшие, самые радужные воспоминания связаны с пребыванием в лесу. Будто не сорок лет назад, а совсем недавно происходило, так отчетливо я вижу прошлое. Март. Морозный, ядреный денек, яркое, уже пристально глядящее на землю солнце, слепящая корочка на снегах — ледяной покров — наст. Снега еще лежат глубокие, но дорога почернела, обнажились близ нее кочки с осокой, пригорки, и телега тарахтит, постукивает, позванивает, непривычно ей катиться по мерзлой земле. Наш гнедой умный коняга тянет потихоньку воз с дровишками, а мы с отцом идем сзади. Вдруг отец показал мне на странный след: будто курица тянула за собой по песку возок.
— Глянь-ка, барин на тарантасе проехал, — говорит отец, а сам смеется, и его добрые голубые глаза прячутся в прищуре. — Видал такого?
— Н-нет, — неуверенно отвечаю я, не зная, разыгрывает меня отец или говорит всерьез. Про барина я от него слышал не раз: в молодости он служил у помещика кучером и ездил на тройке, а иногда и на шестерике, потом это ему надоело и он подался на восток строить амурский мост, потому что, помимо кучерства, умел он еще хорошо ковать железо и слыл за хорошего кузнеца. Про это он мне рассказывал. Но тут что-то совсем другое, однако я не могу дойти до разгадки своим детским умишком.
И вдруг чуть впереди, среди кустов, снег взрывается столбом, и оттуда с треском взлетает большая черная птица и, как пущенное ядро, с громким хлопаньем крыльев уносится в сторону. Косач! Так вот какой это барин наследил! Это он, токуя, ходил по обнажившемуся песочку и чертил опущенными крыльями бороздки. Косачей, этих краснобровых, черных как уголь красавцев с лирообразными перьями и белым подхвостьем отец не однажды приносил из тайги.
Да, в свои восемь лет я уже видел многих птиц, а вот Алешка в семнадцать впервые видит рябчика. Что будет он вспоминать, когда повзрослеет?
Навстречу плывут паутинки — бабье лето. От нагретой земли идет вкусный грибной запах. Среди зеленых тальников и ольхи видны вишневые прутья краснотала — свидины со свекольно-красной листвой. Близ воды разросся крепыш-дудник, зонтом раскинул свою шляпу с плоскими семечками — семенами.
Чем выше в гору поднимается дорога, тем меньше становится ключик. А вот и ямка величиной в тарелку, откуда он берет свое начало. Мои спутники срезали себе дудочки и, смакуя, потягивают студеную, хватающую за зубы водичку. А я сижу рядышком на обветшалом стволе упавшего дерева и жмурюсь от удовольствия. Ах, что за денек! Какое чудное местечко! Соседней сопке не повезло — выгорела, и там поселились береза и осина. Здесь же вокруг могучие кедры, высоченные с белыми бородами ели, корявые дуплистые липы и гигантские березы, которые того и гляди рухнут, так обременены эти гиганты годами. В среднем ярусе этого смешанного перезрелого леса поднимаются белокорая пихта, клен, бархат, ясень, дуб, сирень, медвежья черемуха и белая обычная береза. Нет ни клочка пустующей земли, где только возможно, все забито орешником, колючей аралией и элеутерококком, леспедецей и шиповником, наглухо оплетено крепкими лианами актинидии, лимонника и винограда.
Все эти растения уже приобретают разную степень накала — от бурого до желтого, медно-красного и вишневого, поэтому их можно различить на общем еще зеленом фоне. Нечего и думать о ходьбе летом по таким дебрям без троп. На первых же километрах выбьешься из сил, разденешься донага, проклянешь тайгу.