Китыч вспоминал Богазина с содроганием, мне было его почему-то до слез жалко. Как представлю себе, как молодой мужик лежит в сырой съемной комнате, в кальсонах, на смятой постели, один на всем белом свете, дожидаясь утра, когда можно будет окунуться в армейскую суету и забыться... А на комоде — воображение подсказывает! — склеенная канцелярским клеем фотография жены в свадебном платье, а под подушкой — ее лифчик, наспех оставленный во время бегства из гарнизона. Иногда ночью Балгазин достает лифчик, мнет и нюхает его, и плачет... бр-р-р...
По окончании художественного училища Китыча определили на завод «Самоцветы». Бригада была, что надо! Пятеро инвалидов умственного и физического труда. Один, Гоша, был тихим шизофреником. Он всегда здоровался с Китычем. Иногда по десять раз на дню, улыбаясь смущенной детской улыбкой. Он прятал в своем шкафчике дохлую крысу, которую нежно любил: после смены он гладил ее у себя на коленях и что-то тихо и ласково ей нашептывал. Другой, Гена, был крепким и задорным малым, обожал анекдот про то, что женские половые органы должны пахнуть женщиной, а не одеколоном «Красная Москва», и любил пошутить над Гошей. Он перепрятывал дохлую крысу Гоши в свой шкафчик и при этом всяческими ужимками привлекал внимание Китыча, чтоб тот поучаствовал в потехе. Потеха была жестокой. Отказаться участвовать в спектакле напрямую было опасно. Гена мог запросто разволноваться, а волновался он не очень хорошо, прямо скажем, нельзя было ему волноваться — начальник смены об этом особо предупредил. Китыч делал вид, что угорает от шутки. Прибегал Гоша, обнаруживал пропажу и начинал натурально реветь. Ревел, но от восторга, и Гена, колотя себя по коленам кулаками. Так продолжалось несколько дней
Ревел, но уже от ярости и Китыч, расписывая мне всю эту историю за бутылкой портвейна на Народной.
— Представь себе это кино! Крыса провоняла на всю раздевалку! Выбросил, наконец...Прикинь, бригада коммунистического труда, твою мать! Один тихий дурак, другой — буйный! И три безногих инвалида! И я весь такой в белом! Ювелир! Тут сам скоро сдвинешься! А что? Запросто. Тут захожу как-то в раздевалку — Гоша сидит голый на скамейке и дрочит. И на меня смотрит так... внимательно. Я задом-задом от греха подальше. Теперь вообще боюсь к нему спиной стоять. Нормально? Это мой руководитель постарался — Биндер! Невзлюбил меня с первого курса! А что я ему сделал? Мало того, что на конвейер поставил, так еще и коллектив подобрал соответствующий. А на золото, между прочим, племянника посадил!
Тут Кит, включив по привычке бытовой антисемитизм, погрешил против правды. У бедняги Биндера просто не было выбора. За три года учебы в 11-м ПТУ Кит собрал столько квитанций и извещений о приводах в милицию, сколько заслуженный ювелир не соберет за всю свою жизнь почетных грамот. Куда такого? На золото? Даже за дипломом Кит пришел прямо из вытрезвителя. Праздновал окончание учебы... В этой знаменитой пьянке и я принимал участие. Последнее, что помню — Кит лежит на газоне, раскинув руки, совершенно мертвый. Его и отвезли сначала в какую-то лечебницу при вытрезвителе. Хорошо еще, что не в морг.
— Все в порядке? — тревожно спросил Биндер Китыча, когда тот встал в дверях, как каменный гость. Вчера Биндер уже было уверовал, что отмучился и теперь понял, что никогда не следует радоваться заранее.
— Без криминала, — сдержано ответил Китыч.
Биндер перевел дух и, наверное, тайком перекрестился.
— Могу быть уверен, что бумаги не будет?
— Не будет. Я сбежал.
— Как это?
— Да так... Очнулся в кровати, иголку из вены вырвал и ушел.
— И отпустили?
— Там сестры были, бабы какие-то... Они и дергаться не стали.
— Коля, Коля, — вздохнул старый еврей, который мог часами наставлять сынов Сиона на путь истинный, а перед этим молодым язычником чувствовал свое полное бессилие, — куда ты так торопишься, Коля?
Буквально через месяц Кит сбежал из «Самоцветов». Устроился к брату на завод имени Ленина слесарем. «До армии», — решил так. Завод принял его как родного. Взяв в руки гаечный ключ 32 на 24, Китыч понял, что этот мужской инструмент гораздо надежнее, чем всякие там мелкоскопы и паяльники величиной со спичку. А главное — солиднее.
— Знаешь, что мне нравится? — признавался он мне. — Никто не парится с миллиметрами и микронами. Не сходится контакт — взял кувалду: бац!! Есть контакт! Все чики-пики! И никто не заметит. Наглеть, конечно, не надо... У нас ребята грамотные. Бригадир, Савельич, в обиду не даст. Турбины делаем — не что-нибудь!
