Андрей, который в десяти случаях из десяти сказал бы «нет!», если бы коммунист сказал «да» и, наоборот, на этот раз задумался и потер переносицу.
— Да нет, слушай... Ерунда какая-то... Какой Бог...
— Значит, мы с тобой умней Федора Михайловича? Поняли то, что он не понимал?
Андрюха откинулся на спинку стула, с шумом выпустил воздух через запузырившиеся губы.
— Старый, ну ты загнул. Достоевский жил в XIX веке.
— И что?! А мы атомную бомбу взорвали, в космос летали — Бога не видали?
— Старый, я не про это.
— А я как раз про это.
Мы задумались оба. Кажется, это была первая попытка в моей жизни, когда я задумался о главном всерьез.
Вокруг сидели люди. Несколько майоров из академии транспорта и тыла, несколько знакомых студентов с филологического факультета, несколько испитых личностей с грустными и подавленными лицами. «Бони-М» бодро распевал: «Распутин — лав машин», бармен Витя стоял несокрушимо за барной стойкой, вяло перебирая пивные кружки, под потолком скапливался сизый дым от табака, и я вдруг понял, что мы все просто находимся в плену обыденности. Наш мир был, в сущности, только то, что можно было потрогать, понюхать, посмотреть, а посмотреть, по правде говоря, было не на что! Из картины пропахшего дымом кабака мы делали вывод об устройстве мира, а путеводителем становился любой энергичный дурак, дорвавшийся до кафедры.
— Андре, кому ты больше веришь, — спросил я решительно, — Федору Достоевскому или Владимиру Ленину?
— Н-н-ну-у-у...
— Ладно мычать. Ты говори прямо. Как на духу.
— Достоевскому, конечно.
Я поднял кружку.
— И я. Давай! За Федора Михайловича!
На следующий день я пришел в районную библиотеку и попросил «все, что есть Достоевского». В наличии оказались все тридцать томов Полного собрания сочинений писателя. И начал я с «Преступления и наказания».
Влезал я в Федора Михайловича с трудом. Несколько раз хотелось просто дать ему в морду. За грязных больных людей, за бесконечные истерики и припадки, за любовь к страданиям, болезням, нищете, слезам, юродству! Для пацана с улицы Народной, спортсмена с наклонностями хулигана, для честолюбца и прагматика советской закваски, все это было мучительно, неудобно, невтерпеж. И однако же я шел напролом, многое не понимая, многое пропуская, к неведомой цели, которая сияла сквозь бурелом и обещала отрадную истину.
Много лет спустя мне довелось прочитать интервью с Анатолием Чубайсом, который вспоминал свой собственный опыт прочтения Достоевского. С похвальной откровенностью он признался, что писателя ненавидит. За то самое. За истерики и юродства, за православную веру, от которой веет мракобесием, за болезненных героев и воспевание страданий... словом за все то, что я сам пережил, что понять могу, за что не могу осуждать Толика, и не буду. Меня поразило тогда другое. Чубайса стали осуждать. Именно любители Достоевского! Главным образом за черствость! Никому и в голову не пришло, что Чубайс своим признанием поднял писателя на новую высоту. Чубайс и милосердие несовместимы! Чубайс и христианство несовместимы! Чубайс и вера в бессмертие несовместимы! Чубайс нанес бы Федору Михайловичу болезненный удар, если бы признался в любви к нему или хотя бы в симпатии.
Достоевский не для всех, верно. Но для одних он непонятен, а для других противопоказан. И те, кому он противопоказан, обнаруживают себя сразу — жгучей ненавистью, как им кажется к самому писателю. Но — нет! Не к нему. А к самому Христу.
Начав с первого тома и добравшись до середины, я к концу второго курса стал другим человеком. Больно и тяжко было по-прежнему, но в темном лесу, однажды засияв, все ярче разгоралась заря. Она по-прежнему обещала отраду.
Конечно, рано было говорить о перерождении. Скорее это был бунт. Тяжело я расставался с беспечной юностью, ох тяжело!
Марксизм оказался не столь уж прочной конструкцией. При тщательном рассмотрении, особенно на паях с Андрюхой, он развалился, как трухлявый пень, и не могу сказать, что мы были опечалены с Андре этим фактом, скорее наоборот. Вкратце наши выводы были таковы (они и по сей день остались прежними, хотя и дополнились новыми вводными, о которых я тоже сейчас скажу)
...Все начинается с того, что какому-то умнику, который не может толком наладить собственную жизнь, приходит в голову, что он понял, как наладить жизнь человечеству. Поначалу он, сукин сын, понял по каким законам человечество развивается на пути к всеобщему счастью. Классовая борьба! Она, родимая, как шило в жопе у прогресса. Не дает ему тормозить. Дальше мысль делает революционный скачок: пролетариат — самый что ни на есть передовой класс! Эксплуататорам приходит кирдык, потому как рабочий уже вырыл им глубокую могилу. Потому как терять рабочему нечего. Цепи и те пропиты в ближайшем от фабрики кабаке.
