Свободная личность — враг прогресса! Одиночество — опасно и подозрительно!
Нужна непременно толпа! И толпа возбужденная! Нужно, чтоб ничего личного, частного, тихого, сосредоточенного, осмысленного, своего! Чтоб некуда было спрятаться. Как таракану, который бегает по зеркальной поверхности стола под лампой. Поэтому — долой частную собственность, которая гарантирует хоть какую-то защиту от щупальцев государства, долой семью, где царствуют свои законы, долой «мой дом — моя крепость»! Долой совесть и стыд, которые защищают личность от вторжения чужеродных вирусов. Долой мысли, которые рождаются в святой тишине. Громче! Еще громче бейте бубны и барабаны! Бойчее пляшите ноги! Кто там грустит? Кто задумался? Кто ищет выход? Налейте ему сладкого вина! Закружите его в вихре безумного танца! Все общее! Устроим великий планетарный флешмоб! Кто не скачет, тот изгой! Кто не с нами — тот против нас!
И, конечно, управляет всем этим бурлящим человейником партия, которая все знает и все предвидит. Партия миллиардеров и мудрецов, которых оскорбляет целомудрие, а святость вызывает бешенство, которых коробит сам звук детского беспричинного смеха. Которые, подобно матерым уголовникам в тюрьме, готовы «опустить» любого нормального человека на дно греха и отчаянья. Партия злобных карликов, сутулых гномов, беспощадных, хладнокровных рептилий, которые куют свое злато глубоко в швейцарских горах, творя древние заклинания, где они умываются кровью девственниц, чтоб обрести молодость, где просят своего мрачного владыку вернуть им угасающие силы, чтоб продолжать свое адское дело.
Сказки? Не знаю, не знаю...
И всегда, я заметил, во всей этой истории присутствует прогресс.
Как, ты не хочешь прогресса??!!
А что это такое, прогресс?
Если это мой добрый сосед в деревне, который поутру принес мне от щедрого сердца кружку парного молока и поделился радостью хорошего настроения, а я с удовольствием согласился пойти с ним вечерком на рыбалку — согласен с таким прогрессом.
Если же это огромная пирамида, которую несчастные строили пятьсот лет, чтобы она восхищала и изумляла потомков своей загадочной мрачной бессмысленностью — пропади вы пропадом с таким прогрессом.
Если старый пердун-импотент с девятым по счету пересаженным сердцем пытается убедить меня, что нет мужчины и женщины и каждый ребенок волен сам выбирать себе пол, потому что так велит прогресс... на костер колдуна! Сам принесу вязанку хвороста под его тощую жопу!
Вожди и мудрецы, черт бы вас побрал, которые знают все на свете и всегда ведут в светлую даль человечество! Я всю жизнь вразумлял и наставлял одного единственного человека — своего близкого друга Китыча, и через 55 лет могу засвидетельствовать: ничего у меня не вышло. Из чертополоха не вырос лютик. Спрашивается, а на фига лютик? Мало их что ли, этих лютиков? Чем плох чертополох? Оставили бы и вы человечество в покое? Не вы его создали, не вам и управлять!
Извините, отвлекся.
...Пили мы все по-прежнему много. Только если в юности это всегда был праздник, то теперь пьянки становились мрачным обрядом с тяжким похмельем. Бывало посреди недели, днем, я покупал две бутылки дешевого красного вермута в бутылках по 0,8, которые мы тогда на Народной называли «бомбами», и приезжал к Андрюхе в гости на улицу Бухарестскую, когда его родителей не было дома. Там, на кухне, в сумраке и тишине, я глотал, содрогаясь, отвратительное пойло чернильного цвета из чайной кружки, закусывал горьким дымом изжеванной папиросы и наливался тоской, как холодные ноябрьские сумерки за окном. Андрей пил меньше, из хрустальной рюмки, закусывал лимоном, но безысходности в нем было еще больше.
Я бился с Первопричиной, бился головой в стену, надеясь, что либо стена рухнет, либо голова расколется. Моя здоровая крестьянская натура была нечувствительна к бытовым неудобствам, эстетическому безобразию; мой здоровый крестьянский желудок переваривал все, что в него пихал повседневный советский быт, без особых пагубных последствий. Другое дело Андре. Действительность оскорбляла его повсеместно и ежедневно — своим вопиющим уродством, своими убогими красками, своими грубыми нелепыми нравами. Он убегал — жизнь догоняла его, он прятался — она его находила. На военную кафедру, по вторникам, он шел как на Голгофу, а возвращался, словно изнасилованный в извращенной форме.
Что это было с нами? Взросление?
Однокурсники стали скучны. Мир стал скучным. На нашем строгом курсе так и не зародилось студенческое братство, не было веселых студенческих капустников, КВНов, не было коллективных выездов на природу, не было даже громких романов. Каждый возился в своем углу.
С любовью был совсем худо. От отчаянья я сделал несколько нелепых попыток подружиться с некоторыми однокурсницами и зарекся. Такое было ощущение, что девушки не жили, а расставляли шахматные фигуры на доске своей судьбы. Каждый неверный ход грозил им поражением, а каждый удачный ход мог обернуться для меня большими проблемами.
