Была одна ленинградская девчонка из приличной семьи, Вика, которая смеялась, когда ей было смешно и грустила, если было грустно, но ее вскоре похитил нахальный парень с третьего курса, Тимур. Он долго не пристраивался, как я, а просто трахнул ее после какой-то вечеринки и взял в жены. Через год его посадили за кражу — Тимур спер пальто профессора в гардеробе. Это был уже не первый случай в моей жизни, когда красивую женщину на моих глазах уводил урод. Секрет тут был прост. Урод не боялся красивых женщин. Кто-то с детства вдолбил уроду правильные мысли — мужчина всегда неотразим и, если ему что-то нужно, он идет и берет! (так еще говорил про англосаксов Марк Твен). Пока женщина расчухает, что у «принца» (все уроды непременно принцы из сказки), кроме крепкого члена, за душой ничего нет, он заделает ей ребенка, пропишется в квартире и сядет на шею ее родителям.
Вика через год семейной жизни потеряла свой задорный детский смех и милую доверчивость. Она поняла, как устроены мужчины, но, к счастью, не озлобилась и не впала в уныние, просто сделала выводы — стала валютной проституткой и в конце 80-х уехала в Германию.
Надеюсь, у нее все благополучно.
Летом после второго курса предстояла практика в районной газете. Мы с Андреем выбрали дальнюю «районку» в области, Славка примостился в ленинградской заводской многотиражке.
В начале июля междугородний «Икарус» привез нас с Андрюхой в городок, который я возненавидел на всю оставшуюся жизнь: Лодейное Поле.
Городок «не велик и не мал», как поется в известной бодрой песенке, располагался на берегу широкой и холодной реки Свирь. То, что это «жопа мира», я понял сразу, как только мы вышли из автобуса. Площадь была пустынна. Порывистый ветер гонял по щербатому асфальту пустые пачки из-под папирос и изжеванные фантики. Тощая собака с прогнувшейся, как от невидимого седла, спиной и неподвижным хвостом, пристально смотрела на нас боком. Убедившись, что мы безобидны, она вывалила язык и отвернулась.
Конечно, мы не ждали оркестр, но все равно слегка растерялись — городок встречал столичных пришельцев подчеркнуто равнодушно и холодно. Словно говорил каждому в лицо: «Ну что, столичный гусь, приехал? Сейчас увидишь, как мы тут прозябаем. Ахнешь!»
Редкие прохожие прятали хмурые лица и отвечали на вопросы отрывисто и враждебно. Унылые, потрескавшиеся морщинами, дома глядели пустыми окнами наружу, как нищие старики в доме престарелых: с покорной, молчаливой тоской. Ничто не утепляло взгляд, ничто не свидетельствовало о беззаботной сонной провинциальной жизни. Хоть бы одно крохотное кафе, из которого доносится музыка, ну хотя бы нарядный ларек, уютный магазинчик с приветливой милой продавщицей, гостиница с карельским орнаментом и чахлой клумбой перед парадным входом... Хотя бы несколько праздных ротозеев с заспанными физиономиями, пришедших поглазеть на прибывших пассажиров — их так любили высмеивать классики русской литературы. Сгодилась бы и румяная мамочка с коляской, упитанный важный городовой с заложенными за спину руками — ни фига! Пусто.
Страшен советский райцентр! Молодой специалист, оказавшийся здесь по распределению, спивался в несколько лет. С этим монстром невозможно было биться, потому что это был дух. Мрачный дух уныния и безысходности, вызванный из преисподней большевиками в 17-м году. Его символический лик висел на главной площади и внимательно следил за тем, чтобы паства шагала в ад. Он уже не лютовал, как в славные 20-е годы, но всякая живительная человеческая радость по-прежнему была ему несносна. Ее успешно заменял революционный пафос. Когда-то классики выставляли провинции счет за то, что она жила убогими мещанскими удовольствиями и не радела о высоком. Теперь высокого было вдоволь. Согласно официальным отчетам районных властей, население городка дружно развивало и без того развитый социализм, чтоб вознестись еще выше, еще ближе к заветной цели — коммунизму! На заводах стучали кувалды, в полях трещали сеялки, по радио бодро звучали песни. Процент успехов в отчетах всегда зашкаливал за сотню! Неуклонно повышался и процент уверенности населения в завтрашнем дне!
Правда, вечерами на город опускалась темень, а вместе с ней и постылая тоска. Тихо вокруг. Только не спит Ильич. Незримо обходит улочки и закоулочки, заботливо высматривает, не затеплился ли где робкий лучик лампадки, не встал ли кто на сон грядущий на колени перед иконой? Нет, никто не встал. Можно возвращаться на свой пьедестал перед райкомом....
Когда тоска становилась невыносимой, партийные жрецы собирали народ в колонны и они шли по главной улице с алыми транспарантами, славя своих, проклятьем заклейменных, вождей. После демонстрации в домах накрывались столы и начинался массовый запой с песнями, плясками и мордобоем.
И опять наступали серые будни. За год иссякали силы у самых бодрых натур, заканчивалось жизнелюбие у самых отчаянных оптимистов. Недаром сами местные в свое время говорили: «Лучше неволя, чем Лодейное Поле!»
