Нигде советская власть не добилась таких впечатляющих успехов, как в русской северной глубинке. Тут понимаешь с пугающей ясностью, что пощады тебе нет. Ты никогда не сможешь стать богатым, ты никогда не сможешь стать свободным, ты никогда не сможешь устроить свою жизнь так, чтобы она не казалась тебе каторгой — скучной и постылой обыденностью, исполненной беспросветной нуждой и унижением.
Однако я отвлекся.
...После долгих мытарств мы-таки нашли редакцию, где уборщица открыла нам кабинет для ночлега. Я расположился на столе, за которым по утрам проходили планерки. Андрюха примостился на диване. Всю ночь мы слушали, как под потолком жужжат комары и вспоминали пионерский лагерь, где проходили практику в прошлом году.
Утром, в воскресенье, пришел хромой мужик в гимнастерке и отвел в нас в общежитие какого-то техникума. А в понедельник начались рабочие будни.
Скоро выяснилось, что свою будущую профессию я не понимал вообще. Достаточно сказать, что я выбрал для практики отдел сельского хозяйства, потому что он ассоциировался у меня с есенинскими березками и тургеневскими рощицами. Возглавлял отдел Николай Иванович, алкоголик в периодической завязке с двадцатилетним стажем, член партии коммунистов с сорокалетним стажем, мужик вредный, как мухомор, и суровый, как наждачная бумага. К 70 годам он вынес убеждение, что жизнь — это борьба за урожай, и с нетерпением ждал посевной или уборочной, когда в полной мере раскрывался его талант и предназначение. Безжалостные запои накатывали на Николая Ивановича зимой, когда в полях замолкал стрекот тракторов, а на город опускалась долгая холодная ночь. Никто не знал район лучше Николая Ивановича, все председатели колхозов и совхозов были с ним на «ты», секретарь райкома уважительно называл его по имени отчеству; он воевал с финнами где-то в этих местах и 9 мая надевал пиджак с орденами и медалями. Война наградила Николая хромотой и хроническим кашлем, ленинское мировоззрение воспитало отвращение ко всякого рода легкомыслию, беспричинной веселости и буржуазному комфорту. Насколько я мог понять, коммунизм для Николая Ивановича был не местом для смеха. У него была в голове своя модель мира. Там шла великая битва за счастье всех народов, там в светлое будущее люди вгрызались отбойными молотками и ковшами гигантских экскаваторов, а когда стихал рев моторов и рассеивалась пыль, грозно пели «Интернационал».
Несмотря на тяжкую молодость и запои, Николай Иванович сохранил завидное здоровье и работоспособность. Худой, жилистый, поднимался он по лестнице без одышки и злился, когда его расспрашивали о давлении, которое считал пережитком прошлого. «Какое у коммуниста может быть давление? Сколько надо будет, столько и будет давление!»
Увы, Николай Иванович невзлюбил меня именно за то, что я (по глупому мечтательному лицу было видать) витал в тургеневских тенистых рощицах и золотистых полях, где собирал букеты из васильков и любовался алыми закатами. А предстояло увидеть мне суровый труд на благо района в свинарниках и силосных ямах. Иваныч с нетерпением ждал час справедливого торжества, когда я окуну свою довольную рожу в навоз, а он будет размазывать его своей мозолистой крестьянской рукой по моей белой рубашке.
Главный редактор, Виктор Юрьевич, смотрел на меня почти с сочувствием. Это был добрый покладистый мужик с мягким брюшком, которое навивало мысли о мягкой покладистой жене. В газету он попал из райкома, в котором на высокой должности остался трудиться его шурин. На планерке, представив нас с Андреем коллективу, Виктор Юрьевич как-то неуверенно попросил Николая Ивановича научить меня журналистскому мастерству и поделиться богатым опытом. Звучало, как просьба особенно не зверствовать. Николай Иванович язвительно хмыкнул.
— Научим. Они там, в Ленинграде, до сих пор думают, что булки на деревьях растут. Вот пусть полюбуется, как хлебушек выращивают на самом деле.
Коллектив одобрительно загудел.
Нелюбовь провинциалов к столичным в те годы была столь очевидной и обезоруживающей, что принималась как данность. В провинции не могли взять в толк, как в одном государстве люди умудрились разделиться на счастливчиков, которым выпала судьба жить в столицах, и дураков, которые эти столицы кормили, а сами жили впроголодь. Правда, те провинциалы, кто имел родственников в деревне, могли рассчитывать на кусок сала и солонины, а то и на бочонок меда в придачу к скудному городскому пайку, а те, кто был без корней, нездешний.... Свидетельствую, осенив себя крестом — на полках в магазинах в Лодейном Поле было пусто. Порой не было даже сигарет. И это не выдумки, что на выходные хозяйки из маленьких городков отправлялись в столицы не за культурой, а за колбасой и фруктами.
