Удивительная у меня память! Я очень редко вспоминаю Токио, Нью-Йорк, Лос-Анжелес, Лондон, Пекин, Барселону… а вот утоптанную до каменного блеска тропинку вдоль реки Великая и огромный валун на берегу вспоминаю часто и всегда вроде бы не ко времени: то на совещании, где обсуждаются важные государственные дела, то на центральной площади какого-нибудь европейского городка, то в бане. Я не кокетничаю. Зачем? Это действительно так. Мало того, как вспомнишь — так все в голове переворачивается. Все ненастоящее! И докладчик на совещании кажется пустомелей, и европейский городок игрушечным.
Одно время я был совершенно болен прошлым. В прошлом, даже в самые тяжкие дни, было не страшно. В настоящем все было лживо, страшно и убого. Меня учили: прошлого нет. Оно плод памяти и ничего больше. Надо жить будущим! Как американцы! Не оглядываясь назад. От одной цели к другой! С надеждой и верой в удачу! «Let it be», — как пел Маккартни. Но вопросы остаются. Например, будущего тоже нет. А если напрячь воображение, то в будущем маячит только одна единственно реальная и неизбежная перспектива — смерть. К ней что ли бежать с распростертыми объятиями? Если у человека отобрать прошлое, то и умирать не надо. Он уже умер.
Прошлого чураются карьеристы-стоики, которые боятся сбиться с проложенного курса. Они не понимают, что находятся в плену позитивных суеверий. И деспотия хороших мыслей ничуть не лучше, чем анархия плохих. На этот счет у меня было много споров с так называемыми позитивистами. Позитивистской после 50 стала Вера. Как-то мы встретились с ней после давней разлуки в ресторане. Верка заказала какой-то безупречно-здоровый салат с рукколой. Долго выспрашивала у официанта ингредиенты рыбного блюда; на дессерт попросила фрукты и стакан свежевыжатого сока из свеклы и моркови. Крепко повеяло здоровым образом жизни. Расправившись с жирным супом бозбаш и с вредным шашлыком из свинины, без всякой задней мысли я признался, что бываю несчастен. Вера возмутилась.
— Как не стыдно! Умный, тем более успешный человек не может быть несчастным!
— Так ведь оно, несчастье, не спрашивает. Приходит и — все. Страшно.
— Что тебя пугает?
— Дураки. Подлецы. Власть. Болезни. Смерть. Словом, сама жизнь и пугает. Тебя это не пугает?
— С какой стати? Я и думать об этом не хочу. Ты пойми, мысли — страшное оружие. Хорошие мысли могут поднять человека и сделать его великим, а плохие делают из него слабака.
Верка была олицетворением успеха. Стройна, но без выпирающей худобы, приятно, в меру загорелая, со здоровыми, блестящими, уложенными в прическу «а ля леди Диана» светло-русыми волосами, в розовом легком платье, едва прикрывающим красивые загорелые колени, с едва уловимым ароматом незнакомых, но явно дорогих духов; на губах ровно столько перламутровой помады, чтобы выглядеть соблазнительной, но не вульгарной; в ушах платиновые сережки в виде ящерок; серые глаза смотрят смело, но с достоинством, как редко умеют глядеть в нашей стране пятидесятилетние женщины. А все-таки была во всем этом какая-то карикатурность. Словно она вышла на подиум. Сейчас раскланяется и исчезнет за кулисами. А там скинет с себя платье, наденет халат, упадет в кресло, устало закроет глаза и на лице враз выступят упрятанные под слоем пудры морщины.
— А помнишь, как мы с тобой сбегали после планерки в мороженицу и съедали по триста граммов сливочного с орехами?
— Триста?! Не может быть.
— А как стояли под аркой у главного входа во время дождя и боялись смотреть друг другу в глаза, помнишь?
— А почему боялись?
— Не знаю. Наверное, боялись влюбиться.
По лицу Веры пробежала тень.
— Глупости. Это ты боялся. А я... ждала.
— Ты... не врешь?
— Сам ты врешь, Иванов. Ты струсил. Я думала, ты будешь посмелей. А ты все — хи-хи, да ха-ха...
— Ну и сделала бы первый шаг.
— Не могла. Я же женщина. Да и зачем мне такой... слюнтяй. Чего боялся-то?
— Не знаю, Вер... Знаю только, что ничего бы у нас не вышло. Нам хорошо с тобой в период спаривания, когда все красиво и дух захватывает. А грязные тарелки в раковине и носки под диваном ты бы не перенесла.
— Это ты бы не перенес, — усмехнулась Вера — ты всегда был романтиком. А я родила двух сыновей, развелась, вырастила мальчиков... Изнанку жизни видела и грязными тарелками меня не напугаешь. Женщина вообще существо земное. Можешь себе представить, что такое роды? Когда лежишь в собственном дерьме и радуешься, что все кончилось? А советские обоссанные пеленки, которые стирала вручную?
Я крякнул и с удивлением поднял на нее глаза.
