Только тут я понял, что от меня требуется. Так и не закрыв рот от удивления, задом вышел из избы и оправился в магазин. Взял десять пачек. Вернулся.
Гена, распечатав пачку, оживился. Я описал ему ситуацию и еще раз, значительно напирая голосом, назвал сумму. Может не расслышал человек?
— Ну и, как водится, — играючи подмигнул я, — с меня магарыч за хорошую работу: армянский или дагестанский? Какой коньяк предпочитаете?
Печник подыгрывать не стал. Он на своем веку насмотрелся на всяких ломак, ему было неинтересно.
— Глина нужна. Есть глина?
— Вы, может быть, глянете печь-то?
— Печь разобрать нужно. Приготовить все. Но без глины никак.
— А где ее взять-то?
— На берегу ее полно. Но надо места знать.
По виду Гены стало понятно, что «места» выдавать он не намерен.
— Мне бы к августу — во как нужно! У меня отпуск будет. Семья приедет. За два месяца управитесь?
— Я за два дня сделаю. Ты, главное, глину давай!
Договорились, что перед отпуском приму работу. Напоследок я еще раз (!) озвучил сумму гонорара, дожидаясь увидеть в глазах печника огоньки долгожданной алчности, но тот лишь буркнул
— Ладно, сочтемся.
Из избы я вышел вспотевший, но в душе зародился оптимизм, столь опрометчивый в России. Я рассчитывал на родню. Дядя Толя, оказывается, знал про нужную глину. Юра, двоюродный брат, помог и накопать ее на берегу Великой и довезти до моего дома на своей лошади. Печку разобрали вместе с братом, воду приготовили. На стол я водрузил целую упаковку «Примы» и уехал в Петербург с легким сердцем.
Два месяца спустя я обнаружил глину на том же месте, только покрытую сухой коркой. На месте были и кирпичи, и ведра с водой и даже «Прима».
На месте оказался и Гена. Я вскочил в его избу, как угорелый.
— Ген?! Что случилось?! Печка где?
Гена, казалось, так и не вставал со своей лавки. Он откашлялся от никотиновой мокроты и сказал через силу.
— Песок! Забыл про песок! Речной нужен. Чистый!
— Будет золотой, только едем прямо сейчас! Машина у подъезда!
Семья временно приютилась у родственников. Печку клали втроем — я, Юрка и бригадир Гена. За два дня соорудили. Зажгли. Синий дымок полез было из топки наружу, но вдруг всосался, огонь вспыхнул, потянулся вверх, печь ожила, запела свою извечную, радостную песню и сразу захотелось обнять и расцеловать печника, простив ему все прошлые и будущие грехи!
Через два года печка развалилась — прогнили столбы под полом. К этому времени мы окончательно расстались с мыслью обосноваться в дедовом доме и поэтому не сильно переживали. Гена умер тоже года через два. Спился. Умер он в авторитете, как незаменимый специалист. О нем долго вспоминали.
Покойся с миром, Генка!
В самую пору воскликнуть, подводя итог рассказу — ну вот он, непутевый русский народ! Но вот — фигу вам! Не воскликну! Во-первых, русский народ — это далеко не только Генка и Борька. А во-вторых, я с любовью вспоминаю Генку-печника! Он для меня ближе и симпатичней, чем вертлявый нервный прыщ в приталенном пиджачке и с галстуком на тощей шее, который бежит с одного совещания на другое, прижимая к уху раскаленный телефон. Генка никуда не торопился, никого не обижал, никому не завидовал. Жил в свое удовольствие и наполнял окружающих отрадной уверенностью, что они не самые непутевые на свете, есть люди и похуже. И ничего ведь, встречают рассветы, провожают закаты, бывает даже попивают армянский коньяк (я-таки свое обещание выполнил).
Меня часто спрашивают, что я люблю в жизни. Отвечаю: природу, русскую литературу и английскую рок-музыку 70-х годов.
Русская литература была для нас, интеллигентов, почти религией. Говорят, что умный Черчилль в конце войны не скрывал, что главная его цель — сломать хребет не только нацизму, но в первую очередь Шиллеру, то есть сломить сам германский дух, из которого рождались не только великие философы, композиторы и писатели, благородные разбойники и романтические герои, но и свирепые завоеватели. Зигфрид был повержен, но не умер. Добивал его Голливуд.
