— Строго было. Работали за трудодни. Дед твой был в милиционерах. А гражданская — прости, Господи, и сохрани!
— А вот если бы сейчас все вернуть? Раздать землю — сей что хочешь! Коров держи — хоть десять штук!
— А кто же работать будет, глупенький? Работать-то разучились! Легко ли хлебушек растить? У нас кто остался? Тимоха, да Авдоха! И те пьют кажин Божий день... Что ты, сынок!
Тимоху я помнил. Вредный был мужик, угрюмый, завистливый. После войны бригадиром был в колхозе. Мама моя рассказывала уже в перестройку — я поверить не мог:
— Не любил он нашу семью. И наряды выписывал невыгодные и притеснял. Издевался. Бывало, косим траву, а он на пятки наступает и покрикивает: «Ну ты, безотцовщина, поворачивайся живее!» Это он меня обзывал за то, что без отца жила, отец на фронте погиб... Так обидно было! До сих пор помню и простить не могу. Ведь без отца в деревне — гиблое дело! А где матери было взять нового хозяина в дом? Считай половины мужиков как корова языком слизнула. За что нас так?
— А чтоб жизнь медом не казалась! — ответил бы сволочь-Тимоха. Сам прожил никудышную жизнь, так с чего бы ему и не повредничать? В деревне Юршино, куда переселился дед уже перед смертью (тут и магазин был рядом и Киевское шоссе) случилась такая вот интересна история. Жил-был в деревне мужик, чем-то напоминавший Тимоху — такой же заросший неопрятной бородой, такой же ядовитый на язык, скупой и вредный. Жил — не тужил, с соседями не дружил, но и не враждовал. Однако решил съехать куда-то в Белоруссию. Собрал свой скарб и как-то ранним утром погрузился в грузовик, не попрощавшись. Днем сельчане пришли к общему колодцу и ахнули. Из колодца воняло соляркой. Рядом валялись два искалеченных ведра. Такую вот добрую память оставил о себе человек из рода Каинова, пусть ему икнется на том свете!
Новый человек, о котором любили порассуждать советские пропагандисты, в деревне доживал свой исторический век по-гоголевски ярко. Расскажу только про двух.
В деревне Юршино мне довелось провести отпуска в дедовом доме не одно лето. Одно время я даже мечтал навести здесь порядок, чтоб на пенсии стать фермером (ну молодой был, наивный, извините!). В соседях у меня в ту пору был долговязый смурной мужик по имени Борис. Сам с этих мест. Когда-то эмигрировал в Ленинград, женился, потом стал попивать, скандалить, воровать, и наконец, вернулся в деревню без копейки в кармане и со своеобразным, аскетически суровым взглядом на жизнь. Главное, что вынес из городской жизни Борис, было убеждение, что работают только законченные дураки. Сам он отказывался работать категорически. Когда весной еще дышавший на ладан совхоз предложил ему пару мешков посевного картофеля — Боря только сардонически усмехнулся. Правда, картофель взял и съел. Дрова он не заготавливал тоже принципиально. Когда пришли суровые зимние холода — стал выламывать половицы из собственного пола, ими и топил печь. Стулья и скамейки пошли в первую очередь. Чем питался, на что пил Боря — можно было только догадываться. Во всяком случае в моем доме за зиму не осталось ничего металлического (ценного не было давно). Выдрано было все до последнего гвоздя, даже печная затворка пошла в дело, то есть в скупку металлолома. При этом чудак готов был отмахать десять километров, чтоб набрать грибов и продать мне по цене бутылки самогона. Как-то раз я вместо денег дал ему две банки тушенки — пусть поест человек! Зная пагубные наклонности Бори, банки вскрыл. И что же? Через полчаса вижу, как Борис несет вскрытые банки на вытянутых руках к тетке Зое, которая открыла у себя шинок. Вот у ж воистину, не хлебом единым...
Век подобных особей был недолог. Как и местные коты, они погибали в пьяном виде под колесами рефрижераторов, которые неслись в ночи, не снижая скорости в деревнях.
Второй тип — несет в себе типично русскую загадку. В середине 90-х (Боря уже освободился условно-досрочно из земного заключения) я понял, что печь в моем доме надо менять. Она разваливалась на глазах и страшно дымила. Я навел справки у соседей и родни и отправился в соседнюю деревню, к некоему Гене, о котором все говорили, уважительно понизив голос.
Гена жил один в большом желтом доме. Ни кур во дворе, ни собаки в будке. Из покосившегося хлева — ни звука. Из-за дома, правда, высовывался старый сад с яблоками и в траве я заметил пару старых ульев. Колхозы, переименованные в АО, в ту пору платили копейки и крестьяне жили исключительно натуральным хозяйством. Чем же тогда жил Гена?
Печник оказался мужичонкой средних лет с черным от загара лицом и голубыми глазами.
Я предложил ему за работу сумму, которая равнялась годовалому заработку рядового труженика АО. Приготовился поднимать его с колен со словами:
— Ну что ты, старина, не стоит благодарности. Без печки сам понимаешь — никак!
Печник выслушал меня равнодушно. Он не переигрывал, не набивал себе цену. Спросил только.
— У тебя курево есть?
— Не курю.
— Я «Приму» курю, если «Примы» нет — бери «Беломор». Две пачки.
