Когда-то Гитлер бредил сверхчеловеками, а Сталин обожал марш про настоящих мужчин, у которых «стальные руки — крылья, а вместо сердца — пламенный мотор». Подозреваю, что диктаторам необходимо было повелевать необыкновенными людьми, потому что обыкновенные никак не хотели становиться рабами. У обыкновенных всегда в голове чепуха про пеленки-распашонки и полуденное чаепитие под липами, а штурмовать крепости и страшно, и хлопотно. Теперь, дорогие тираны, проблема близка к разрешению. Маленький чип в жопу и гомо сапиенс полезет не только на вражеские штыки, но и на Небо, и при этом умерен в еде и послушен, как ягненок.
В «живых» после нашествия инопланетян и духов преисподней в кино и литературе остались маньяки и бандиты. За ними было оставлено право сохранить человеческие черты и производить злодейства в мире, который был похож на настоящий.
Такие вот дела, братья и сестры.
Удивительно, что, гоняясь за выдуманной тайной, читатель не задумывался, что тайны окружают его со всех сторон. Что он сам — главная тайна во Вселенной. Что Библия буквально напичкана тайнами, которые не меркнут вот уже три тысячит лет с гаком и поражают воображение до мурашек на коже. Что перед каждым человеком стоит задача понять, зачем он родился на свет и что ему предстоит сделать в отмеренные годы. Что обыкновенная летучая мышь — это творение Гения, а смешной голливудский уродец из созвездия Альфа Центавра — жалкое подражательство Творцу
Все эти вопросы, которые столетиями поднимали человека из беспросветного уныния и скотства, теперь высмеивались или затирались. Надоело! Куда актуальнее было понять, что предстоит сделать человечеству, если оно столкнется с враждебной неземной цивилизацией. Или как взорвать астероид, который мчится к земле по роковой орбите. Словом, любая проблема, которой нет и в помине, любой вопрос, который уводит в пустые мечты.
Кто же остался верен наследию великой русской литературы? Мне довелось в начале нулевых присутствовать на встрече читателей с писателями в доме Пушкина на Мойка, 12, которую проводил журнал «Родные просторы». Я только что опубликовал роман «Дитя во времени» и был в числе приглашенных.
Собрались люди, которые еще лет пятнадцать назад верили, что литература — это святилище, куда простым смертным вход воспрещен. Что писатель — это баловень богов, которому даны ключи от даров небесных. На одутловатого старика с одышкой и лиловыми узорами капилляров на обвисших щеках экзальтированные еврейские девушки из интеллигентных семейств смотрели почти с эротическим обожанием — еще бы, старикан издал уже дюжину книг общим тиражом в миллион экземпляров. У него дача в Комарово, а летом он отдыхает в Варне! Само слово «писатель» обладало магией. Поэт в советской России был больше, чем поэт — он был уважаемым человеком!
И вот... Пожилые тетушки с тусклыми лицами, в вязаных шапочках, тяжелых зимних пальто, рассаживаются на стулья, растерянно оглядываются, кого-то ищут взглядами; суетливые старички в поношенных, советского покроя костюмах, занимают места поближе к сцене; некоторые бодрятся, другие надменно-мрачны, ненатурально зевают, пытаются играть на публику, которой нет до них дела — и все знают друг друга, все члены одной ассоциации бедняков и неудачников, которым выделили помещение на один вечер, чтоб обменяться своим нытьем и жалобами.
Не в бедности, конечно, дело, кого удивишь бедностью в Росси? Нет огня, который бушевал на литературных собраниях в прошлом, нет наглой уверенности в своем призвании, в своем великом предназначении, нет чувства превосходства над обывательским миром, где господствуют трусливые мещане, нет восторга великой миссии и благодати глубоких идей.
Жалобы, ностальгия, хныканье, не вызывающее сочувствия, оптимизм, вызывающий стыд... Кто-то читает свои вирши, кто-то хлопает, потому сейчас подойдет и его очередь читать... Все писатели и никто этим не гордится. Потому что раньше нельзя было, а нынче «всем раздавали бесплатно, ну, и я взял!» За деньги книжку мог издать даже полный идиот. За дополнительные деньги можно было даже купить восторженные отзывы критиков.
Вот тут и выяснилось, что писать худо-бедно умели многие, а вот сказать было нечего. А потом и некому.
Невольно хотелось огородиться от этой публики. Подать жирный знак: «Я не с вами! Я — другой. Не прикасайтесь ко мне! Я боюсь заразиться.
Если входил я в Пушкинский дом еще с некоторыми иллюзиями, то вышел с твердой мыслью: «Я не писатель! Боже упаси! И не хочу им быть!»
